Проза

– Не хочешь меня отыметь? – Не здесь. Тут слишком тесно. – Хватит глупости болтать. Вон сколько места. – И потом, мы же здесь спим. Они спали там, потому что в гостиницы их еще не пускали. Ее, возможно, и пустили бы. Но он смотрелся даже младше, чем она. – Все на свете трахаются там, где спят. …

До сих пор память об этом происшествии живет во мне. Оно терзает меня и заставляет задумываться над самим собой. Все примеры чиновничьей мудрости и воинской доблести, проявленной за эти несколько лет, так же полузабыты мною, как заучивавшееся в детстве: «Учитель сказал… Стихи гласят». [2] И только…

– А помнишь, вскоре у самого надзирателя срезали косу, и ему пришлось скрыться. В этом был замешан Цзоу Жун, тот самый, который написал «Революционную армию». За это ему даже не дали доучиться. Он вернулся в Шанхай, а потом умер в тюрьме. Но ты, пожалуй, об этом уже забыл? – Через несколько лет родные…

Я очень благодарен Б. А. Васильеву, знатоку китайской литературы, за перевод моей небольшой повести и очень рад тому, что она предстанет перед русским читателем. Сумел ли я отобразить душу современного китайца? Несмотря на мои попытки, это мне в конце концов не очень удалось. Не знаю, что скажут другие,…

– Похолодало, вот они и попрятались, – высказал я предположение. – Выглянет солнце, и они снова покажутся. Но солнце выглянуло, а кроликов все не было. Понемногу все стали о них забывать. Только Третья госпожа, вероятно, потому, что она их кормила, часто вспоминала кроличью семью. Однажды она вышла…

Вечером, завидев возвращающегося Ерошенко, самый маленький из ребятишек залепетал: – Илосике, плопали… лягуськины детки. – Что?! Лягушки? Жена Чжун Ми вышла во двор и рассказала ему, как утята съели головастиков. – Ах!.. – только и воскликнул он. Когда с утят сошел желтый пух, Ерошенко, затосковав…

В предместье стоит старый дом, где живут только недовольные люди. – Каждого, кто туда входит, охватывает мучительное, неприятное чувство… Мрачная лачуга, по самое брюхо провалившаяся в землю. …В погребе лежит железная доска: кто ее приподнимет, увидит черную узкую шахту со скользкими стенами, холодно…

В сущности, его охранял этот единственный вахтер, тоже старый хер и тоже уже одинокий. Он был мучим легкой бессонницей, и сам напрашивался сидеть здесь ночь напролет: пусть ребята поспят! Была же песня времен его давней юности (песня его дедов), где высокими до небес голосами выводили так: пу-уусть…

Словно бы комедия! Как только выборы или иная политическая встряска, у них в семье нелады и почему-то сразу кончаются деньги. А кончились деньги — кончилась красивая пара. И тотчас полезло разное — он вдруг поминал ей ее еврейство, вернее, еврейство ее «отвернувшейся родни», а она бранила его за начавшееся…

— Лёльк!.. Лёльк! — Этот его оклик и командорский топот его ног гонят к нам (прямо вверх по лестнице) очередную волну страха. Но если честно, мне уже плевать. Я (в темноте) смотрю подруге в самые глаза — смотрю зрачки в зрачки. Я возмущен! Как такое можно!.. Я же спрашивал: могу ли я остаться на ночь?..…

— Тот самый, — сказала жена. И тут же она добавила: может быть, Ключарев как-нибудь сходит к нему домой, навестит, вот она записала специально его адрес. Голос жены был вполне серьезен. И даже трогателен. Ключарев машинально взял бумажку с адресом и не сдержался, фыркнул. Женщины — прелесть. Только…

– Конечно, – сказал я ему. Я поставил чашку, сказал Пэту, что скоро вернусь, и направился к кабинету Скиппера. Он сидел за столом и держал в руках наш рапорт. Когда я вошел, он поднял от него глаза и произнес: – Присаживайся, Дейв. Черт знает что, верно? – Ага, – согласился я. – Я постараюсь, чтобы…

Тут опять по радио стали передавать музыку, и на лице Галлахера отразилась настоящая паника. Он увидел, как потяжелел мой взгляд, развернулся и бросился бежать в спальню. И тогда-то я и нажал на спусковой крючок. Я держал револьвер низко, приподняв дуло, так что пуля должна была уйти чуть вверх. Первая…

– Копы! – сказал я. А потом мы услыхали еще одну сирену, а потом весь квартал в один миг ожил, сирены выли из каждого закоулка. *** Уже через каких-нибудь пятнадцать минут все городские полицейские собрались в нашем квартале. Они нагородили баррикад и толпились за своими машинами, решая,…

– Это никакой не мистер Джегер! – твердо сказала она. – Это мальчишка. Ему не больше девятнадцати. – Хорошо, милая, – искренне сказал он, – но кто же он? Где он? Я трижды встречал тебя с автобуса, с тех пор как ты предположила… – Предположила? Ты не веришь мне, Боб? – Конечно же верю! Я просто…

– Пустяки, – пробормотал Джесси. Он сел на стул и запустил руки в свои кудрявые спутанные волосы. – Ты что это прихрамываешь? – Напоролся на камень, подошву разорвал. – Джесси спрятал ноги под стул. Ему было стыдно за свои башмаки. Он получил их в виде пособия от Бюро помощи безработным, но за эти…

Закупорив бутылку, шериф откусил от плитки кусок жевательного табаку и нагнулся к юноше, сидевшему за рулем. – Чарли, – тихо и ласково проговорил он сквозь стиснутые губы, – Чарли, такого поганого шофера мне еще в жизни не приходилось видеть. Машина у тебя скачет, точно мул с больным брюхом. – Вы же…

Однажды по газетным делам отправился я в село Бузиново, лежащее в лесной стороне за Тумой. Дорога в Мещере только одна – от Рязани до Касимова. Он покрыта камнем, большей частью даже асфальтирована. Но в сторону, проселками, да еще в дождливую пору проехать куда-нибудь – проблема. До Тумы добрался…

– Я? Пропил?.. Яшка вдруг обиделся, и это послужило потехой для всей барки. Так мог сделать только непутевый человек. Настоящий мужик и вида не показал бы, что его задели за живое, а Яшка выдал себя головой. – Ах, Яша, Яша, зачем же это ты ружье-то пропил? – притворно жалели его. – Вот теперь и стой…

В результате этого монолога Спирька схватил подвернувшийся под руку топор и швырнул его в угол. А дым над башкирской деревней продолжал подниматься тоненькой синею струйкой, точно кто курил трубку. Спирька опять занялся вопросом, что это могло значить. Во всяком случае, нужно было идти и обследовать…