Зарево
Шрифт:
Антоний сделал блестящую карьеру: в двадцать четыре года стал магистром богословия, в двадцать шесть - архимандритом, ректором духовных академий Петербургской, Московской, позднее Казанской. Обладатель "Анны на шее"(орден святой Анны II степени), в тридцать четыре года Антоний становится епископом.
В 1917 году пятидесятитрехлетний Антоний, к этому времени уже три года занимавший харьковскую кафедру, активно включился в подготовку церковного Поместного православного собора, который должен был восстановить патриаршество, учрежденное в 1589 году, в царствование Федора Иоанновича, и упраздненное Петром I в 1700, и избрать патриарха. Успех Антония был несомненен,
Варя вошла бесшумно. Ее мучила совесть из-за того, что заставила волноваться домашних, - она не представляла, как будет глядеть в глаза отцу.
Девушка подошла к окну и замерла. Ей не хотелось ни думать ни о чем, ни видеть никого. Зимнее небо было под стать ее настроению - сумрачное и холодное. Трепетали на ветру чудом сохранившиеся на деревьях жалкие засохшие листки. Ветер манил их за собой то ласковым шаловливым дуновением, то кокетливым заигрыванием, то, устав от тщетных усилий, - буйным молодецким порывом, а они, помахав ему вслед, оставались на своем родном древе, продолжая крепко держаться за родную холодную ветвь.
Она не слышала, как подошел отец, и тот, видя ее настроение, остановился позади и так же, как дочь, глядя на трепещущие листы, будто читая мысли дочери, задумался об их удивительном постоянстве.
– Папа?
– спросила Варвара, услышав за спиной дыхание отца.
– Ты прости меня, папа, - не поворачивая головы, тихо произнесла она.
– Я поступила плохо, очень плохо. Я не хочу оправдывать себя...
– Оставь, дочь. Не надо, к чему оправдания. Ты взрослая уже и сама понимаешь, что делаешь правильно, а за что совесть будет терзать и казнить тебя.
– Папа, а если я останусь, как ты считаешь, моя совесть будет покойна? А если уеду - совесть окажется в райской колыбели и будет блаженствовать? Варя резко повернулась к отцу.
– Я устала, папа, устала от бесплодных сомнений.
"Братия, не слушайте безумцев и лжецов, которые уверяют вас, будто возможно устроить на земле такие порядки, когда не будет бедных. Нас Бог не для счастья послал на землю. Тех, кто не верует в Бога, не слушайте и гоните от своих жилищ, чтобы они не развратили ваших ближних и детей ваших. Бог в десяти заповедях не велел пожелать себе дома ближнего, ни села его, ни вола его, а они научают жечь и грабить чужое достояние", - Антоний закончил проповедь и, поклонившись слушавшим его, удалился согбенный.
– Владыка, - обратился Константин к Антонию, - вещи упакованы. Все церковное управление уже в Новороссийске. Ждать боле нельзя.
– Антоний долго молчал и, после некоторых колебаний, неуверенно кивнул головой.
– Нельзя.
Глава 10
Варя побросала кой-какие вещицы в деревянный чемоданчик и незаметно шмыгнула за дверь. Она потом, завтра, придет на вокзал и попрощается со всеми. Так будет лучше.
– Я пришла, Степа, - поставила Варвара чемодан у входа и обессиленно опустилась на табурет.
– Я пришла насовсем.
– Варька, - Степан бросился ей навстречу, схватил ее вещи, подбежал к колченогому комоду, открыл со скрипом ящик и, вытряхнув Варино добро, задвинул его обратно.
– Я знал, Варька, что ты придешь. А твои что? спросил он взволнованно.
– Я никому ничего не сказала. Я поступила подло и отвратительно, но я ни хочу расспросов, ни хочу
уговоров - я ничего не хочу.Степан нежно обнял Варвару, но она оттолкнула его:
– Я ничего не хочу, - повторила девушка.
Ветер швырял по платформе шуршащие листья, грязные клочки бумаги, горстки серого колючего снега. Туда-сюда сновали красноармейцы в драных шинелях. Толстая баба, торговавшая серым хлебом, вдруг визгливо заорала на мальчонку, выхватившего с лотка булку и, вонзая в вязкую мякоть гнилые зубы, бросившегося наутек.
На вокзале была страшная суматоха, давка, плачь, матерщина. Снующая туда-сюда солдатня, раскрасневшиеся и взволнованные провожающие и отъезжающие - это был не вокзал, а взбесившийся базар, на котором орали на разных языках, не понимая друг друга.
Скорей, скорей бежать - до того опостылел весь этот кавардак, эти черные суматошные дни. Скорей уехать, куда угодно, куда глаза глядят, лишь бы не оказаться в лапах у обезумевшей толпы.
Паровоз, вздохнув тяжело, дал прощальный гудок. Варвара подбежала, когда отец уже стоял на подножке. Она очень боялась, что не успеет, и когда рука ее схватила руку отца, она зарыдала отчаянно, сразу, не успев еще сказать ни слова.
Константин спрыгнул с подножки.
– Варенька, Варюшка-Варвара. Нехорошо как-то все получилось, - целовал он ее в мокрые щеки.
– Доченька, нехорошо как-то.
– Папа, прости меня, если можешь. Прости свою непутевую дочь, уткнувшись в теплую мягкую грудь отца, сквозь слезы с трудом выдавила из себя девушка.
– Ты понимаешь, папа, оказывается, я не могу без Степана. Я и тебя люблю и братьев, но Степан - это другое. Ты понимаешь меня?
– Я понимаю, - вздохнул Константин.
– Ты взрослая, дочь. Ты вправе сама решать за себя, - погладил он ее по голове и крепко прижал к себе.
– А где братья?
– подняла голову Варя.
– Они остаются пока, позднее поедут. Мы простились дома. Так легчеТы зайди к ним, Варюшка. И потом..., - Константин замялся и неуверенно посмотрел на дочь, - они поедут позднее, - повторил он, - и, может быть, ты изменишь свое решение?
– Мне тяжело говорить об этом, очень тяжело, но... Я все же останусь, папа. А к братьям я зайду.
Паровоз дернулся, еще раз тяжко вздохнул напоследок и, пронзительно взвизгнув, начал набирать ход.
– Папа!
– закричала Варя и побежала вслед за паровозом.
– Папочка! Я не знаю, может быть, все еще изменится. Я, может быть, с братьями... Папа-а-а!
Словно река хлынула вслед удаляющемуся, ухающему паровозу. С воплями и криками людская масса дернулась вперед, потекла, закачалась, завыла, бросилась вдогонку. Крики и плач неслись отовсюду - черная машина, тяжело дыша, увозила в неизвестность тех, кто не мог без слез смотреть на гибнущую Россию.
Варвара шла пустынными неживыми улицам. Казалось, что вся жизнь сосредоточена сегодня на вокзале. Там плакали, давали советы, обнимались, объяснялись в любви, говорили о встрече, не надеясь, что она может когда-нибудь состояться.
Шаль сползла на плечи, холод заползал под суконный жакет, а Варвара брела, не поднимая головы и ничего не замечая вокруг. Сердце щемило. Варя кляла себя, что плохо поступила с самыми дорогими для нее людьми, что по-хорошему не простилась с отцом, что не посоветовалась с братьями. Кто его знает, сможет ли она снова прильнуть к теплой отцовской груди. Надо обязательно зайти домой и повидаться с Борисом и Сергеем.
Как все глупо. Глупо и плохо.
Вагоны гулко стучали по рельсам. Они ползли не торопясь, везя в своем чреве немыслимую массу народа.