Зарево
Шрифт:
– Я открою, папа, - подняла голову Варя.
– Сиди, дочка. Я сам, - Константин поднялся из-за массивного дубового стола, за которым любил работать, и пошел к дверям.
Степану открыл грузный, в очках, мужчина, с длинными волосами и густой бородой.
У Константина екнуло сердце. "Неужели за мной?
– пронеслось в голове, когда он увидел молодого парня в красноармейской шинели.
– Скажите, здесь живет Варя?
– переминался парень с ноги на ногу.
– Здесь, - растерянно ответил Константин.
"Неужели за ней?" - больно шевельнулась мысль.
– А можно мне ее видеть? Обидел я ее утром. Извиниться
От сердца отлегло - Бог милостив пока.
– Ну что ж, мил человек, проходите. Коль обидел, извиниться не грех.
– Да нет, я тут подожду, - смутился Степан.
– Нет уж, мы гостей на улице не держим. В дом проходите.
Варя округлила глаза, когда на пороге появился отец с ее утренним знакомым. Вновь вспыхнула обида, но она подавила ее и, улыбнувшись, сказала:
– Добрый вечер, Степан.
– Угу, - пробурчал он и, как вкопанный, остановился в дверях.
– Я вот, Варя, пришел..., - окончательно смутился он.
Девушка засмеялась его неловкости:
– Разве?
– удивилась.
– А я думаю, Степан пришел или мне кажется?
– Что ж ты, дочка, человека в дверях держишь? К столу приглашай, чайку сообрази, - пожурил Константин и деликатно удалился из комнаты.
На большом подносе, принесенном Варей, пыхтел паром чайник, в вазочке лежали печенье и сахар, на блюдце лоснились маленькие прозрачные кругляшки колбасы. "Неплохо живет попович", - сердито подумал Степан и тут же ругнул себя - ведь с добром пришел.
– Варя, я извиниться хочу, - присел Степан на краешек стула.
– Прости, что утром обидел тебя.
– Бог простит, - проговорила Варя, помешивая ложечкой чай.
– Я, это, грубо, конечно. Но как-то само так получилось, против воли. Понимаешь, я столько насмотрелся за все это время.
– Степан замолчал, глядя в сторону, и, понизив немного голос, заговорил вновь.
– Ты знаешь, два года назад казаки насмерть запороли моих отца и мать. Я никогда не смогу забыть этого. Никогда не забуду и наглую физиономию одного дьячка. Мы с продотрядом собирали муку и зерно для голодающих, и когда зашли в дом местного служаки, он, как коршун, налетел на нас и заорал, плюясь: "Изыдьте, краснопузые черти! Не троньте чужого. Голодающих накормить захотели, - кукиш вам, а не продовольствие! Сдыхайте, а я своего не отдам!". Понимаешь, не забуду я этого. Конечно, не все, наверное, такие. Против воли у меня как-то...
– Против воли?
– горько усмехнулась Варя.
– А я вот долго плакала потом. Сегодня целый день меня мучает вопрос - почему люди так ненавидят друг друга. Вы сказали, Степан, что знаете "их", попов то есть, как облупленных. А вот мой отец никогда, никому в жизни ни сказал дурного слова. Люди всю жизнь шли к нему кто за советом, кто с просьбой, кто со слезами, кто с радостью, и никогда, вы слышите, ни-ког-да он не оттолкнул от себя, не сказал плохо, не рассмеялся в лицо. Он всегда дарил только добро и свет. А теперь люди забыли Бога, убивают священников, грабят церкви. И если вы,обличители христианства, имеете большое, доброе, чистое сердце, откуда же в вас вся эта жестокость?
Стыд разлился по лицу Степана, и пока он собирался что-то сказать в свое оправдание, в комнату вновь вошел Константин.
– Не возражаете, если я попью вместе с вами чайку?
– хитро подмигнув, спросил он.
Чаевничали допоздна. Вернулись домой Борис с Сергеем и составили им компанию. Говорили о разном: о Боге,
о жизни, о революции.Когда прощались, было далеко за полночь. Степан шел темными, беспросветными улицами, и в голове его было так же беспросветно. Та его правда, которую он так тщательно оберегал, показалась ему шаткой и жалкой, как старый мосток через бурную реку.
Зато мосточек, тянувшийся от Степана к Варваре, с каждым днем становился все более прочным - встречались Варя со Степаном теперь часто. И хотя их миропонимание во многом расходилось, это не мешало им, однако, и какая-то притягательная сила влекла их друг к другу все сильнее и сильнее.
Отъезд оттягивался. Бесконечные важные дела не позволяли уехать, оставив их неоконченными, но было давно ясно, что оставаться в России небезопасно. Беспощадно, словно по чьему-то указу, грабились монастыри и церкви, сотнями, как уток на охоте в удачный сезон, расстреливали представителей интеллигенции, буржуазии, духовенства. Расстреливали жестоко, и было такое чувство, что хотят вытравить весь цвет нации, вырезать под корень тех, кто не приемлет большевистскую Россию с ее новыми, утопическими законами.
Теперь уже Варя жалела, что дала свое согласие на отъезд. За короткое время она сильно привязалась к Степану, и разлука представлялась ей чем-то ужасным. До сих пор она молчала и не говорила о скорых изменениях в их жизни, но понимала, что рано или поздно должна будет это сделать. Варя долго готовилась к разговору, а вышло все как-то само собой, просто взяла и выпалила - то ли подсобил пасмурный ветреный вечер, то ли горькая эта тайна устала сидеть взаперти.
– Степ, - сказала она, глядя, как ветер гнет за окном деревья, - Степ, скоро нам придется с тобой расстаться. Надолго, Степ. Навсегда.
– Не понял, - поднял голову Степан и отложил в сторону починяемый сапог.
– Ты что, хочешь сказать, что я не пара тебе? Живу в хибаре, сам чиню обувку.
– Да подожди ты, - не дала ему договорить Варвара.
– Уезжаем мы. Далеко уезжаем. Когда - точно не скажу, но очень скоро.
Степан сидел какое-то время, не шевелясь. Ему казалось, что Варя шутит. Какой отъезд? Он не слышал об этом ни от Константина Николаевича, ни от Вариных братьев. И потом, как же он? Он что, ничего не значит для нее?
– Не понял, - снова повторил Степан.
– В Москву что ли? Куда, куда уезжаете-то, зачем?
– За границу, Степа, - сказала Варя, не отрывая взгляда от окна. Ей хотелось плакать, но она больно кусала губы, чтобы не выдать своего состояния.
– Погоди, зачем за границу?
– Степан слушал ее в полном недоумении, до него никак не доходил смысл Вариных слов.
– Нельзя нам здесь оставаться, ты сам об этом прекрасно знаешь. К владыке Антонию и моему отцу давно приглядываются. Братья тоже будущие священнослужители, значит и им здесь будет несладко, да и ты можешь пострадать, когда твои друзья узнают, с кем водишь знакомство.
– Ерунду ты говоришь, Варька, мои друзья не изверги. И потом, может твоему отцу придти и повиниться?
– неуверенно проговорил Степан.
– Да в чем же виниться, Степа? В чем вина отца, братьев, моя? Мы никому не сделали худого. В чем вина? В том, что мой отец всю жизнь учил нас, детей, да и не только нас, добру и справедливости?
– вспыхнув, гневно посмотрела на Степана Варвара.
– А, а-а, - растерялся от ее взгляда Степан, - а как же я?
Он вскочил с табурета, опрокинув его, схватил Варю за плечи и повторил: