Замена
Шрифт:
— … у нее очень дрожали руки. Она говорила, что от нервов, это теперь я знаю: из-за таких, как мы с вами…
Прикосновения к глазу я не ощутила, просто все вдруг потемнело — и сразу же поплыло.
— Я каждое утро надевал ей линзы, каждый вечер — снимал…
Я видела мутно одним глазом, и через секунду — влажное прикосновение придержало мне другое веко. Он был очень аккуратен.
— Поначалу это очень страшно было — девять лет, вы только представьте, но, знаете, я помню это как сейчас…
За стенкой зашумела вода, мои колени растворялись.
— Вот
Я моргала, прогоняя пелену.
— Это было так давно, что я уже почти и забыл, и вы, наверное, похожи на нее, ну, мне так кажется… Вы очень красивы, ну, то есть я понимаю, что вы синестетик, у вас красные глаза… Я сейчас чушь несу, да?
— У вас язык заплетается.
— А у вас руки грязные!
— Вы не смотрите мне в глаза. Вы же хотели?
— А вы… А я вас люблю.
— А я — вас.
Степь дрожала под полуденным солнцем, степь пахла — одуряюще, пряно, по-настоящему. Она упиралась в слепящий осколок где-то на западе, а мы спорили.
— Река.
— Залив.
— Рей, не спорь. Это река.
Он улыбался. Улыбалась я.
Мы сбежали из ванной — от его неловких движений, от моей боли, от запаха душевого геля и семи стенок до Нагисы Каору. Мы сидели в растрепанной одежде на берегу степи и спорили о блестящем пятне.
«Если хочешь, это будет море», — на самом деле говорил Синдзи.
«Если хочешь, пусть будет река», — предлагала я.
— Наверное, это широченная речка, — улыбнулся Синдзи. — С горько-сладкой водой.
— Горько-соленой.
Он поднял брови, и я напомнила:
— Моря стали горько-сладкими после Первого удара.
— А, ну да, — Синдзи пощелкал пальцами. — Как там? «Вся и земля улыбалась, и горько-соленое море».
— Да. А еще — «есть на равнине соленого моря утесистый остров».
— Или: «Стоишь на берегу, и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с моря, — он пожевал губу и еще немного продолжил: — И веришь, что свободен ты…»
Икари-кун умолк, досадливо пощипал переносицу.
— Откуда это, Синдзи?
— Да так, — ответил он, снимая халат. — Пойдем, Рей.
Ветер трепал его простую серую футболку. Я встала. Тот же самый порыв ветра залез под блузку.
— Куда мы идем?
— Туда, Рей. Давай посмотрим, что там.
Я приложила ладонь ко лбу. Солнце припекало, и теплый демисезонный костюм казался все тяжелее.
— Мы не дойдем.
— Не дойдем, — кивнул он. — Добежим.
Запах степи бросился в лицо, стал тугим — и вбился в горло. Я не горела — сгорала от этого бега.
От радости. От глупости. Синдзи бежал рядом, в какой-то момент подал мне руку, и стало легче, стало быстрее.
«Рак», — вспомнила я, когда солнце будто бы взорвалось, а воздух в легких остекленел. Больше ни о чем я подумать не успела, потому что воздух все бил в лицо, а земля не спешила навстречу. Она становилась все дальше — земля, ее травы, ее мягкий и резкий запах.
Мы летели.
— Это река, Рей! — кричал Синдзи. — Огромная река!
«Или узкое море. Пожалуйста, пусть там будет горькая вода. Горько-горько-соленая».
Все
вокруг становилось невыносимо ярким, но почему-то не получалось зажмуриться. Я видела, как раздавалась под нами степь, будто кто-то раскатывал ее, разворачивал спрятанное. Леса, пряди гор — я знала, где и что будет, где и что должно быть.И я слышала, как это все появляется вокруг. Хотелось плакать, потому что чем красивее становилась песня степи, тем больше пустело внутри, тем больнее бил по глазам свет. Я уже не видела, где солнце, не знала, сколько их — солнц, и, будто обменявшись со светом, уходила боль.
«Не хочу. Пожалуйста, я не хочу умирать. Не сейчас».
— Так красиво, — прошептал голос. — Ты видишь все это, Рей?
«Синдзи тоже видит это. Он тоже уходит».
— И… Мне не больно, Рей. Понимаешь? Не больно!
Шепот Синдзи, мысли Синдзи, его восторг. Я слышала все это сквозь слезы: «я — это я» больше не работало. Я была собой, им, всем этим миром, чем-то большим…
Удар. И почти сразу же — еще один.
«Вот и хорошо», — подумала я. Вернулась боль — очень знакомая, близкая, моя. «Вот и славно».
А потом земля бросилась мне навстречу, и я потеряла руку Синдзи.
— К чему?
— Не знаю, найди! Нужно запустить ее сердце!
— Да вы посмотрите! У меня руки проваливаются сквозь нее!
— Майя, дай сюда!..
Удар.
— Это самый нижний этаж, минус шестой. Или пятый. Смотря откуда мерять.
Я открыла глаза. Все плыло, что-то слепило меня, и голос был неправильный: не голос Синдзи.
— Вы в медикаментозном параличе… Аянами, вы меня слышите?
Я хотела кивнуть, потом поняла, что значит слово «паралич», и даже не попыталась разжать губ. Свет пропал, а после — явился снова — как очень быстрый маятник.
— А, вижу. Зрачковый рефлекс есть.
Голос почему-то ассоциировался с переломами, со складным метром.
— Давайте проясним. Здесь все вокруг опутано взрывчаткой. Именно поэтому я вам и сообщаю все подробности — чтобы вы не дергались.
Переломанный. Заместитель Велкснис.
— Опустите голову.
Что-то надавило мне на затылок, и, наконец, пришло ощущение пространства: «Я сижу». Мелкий пепел сеялся сквозь поле зрения, и я увидела отглаженные лацканы, вырез, свежую блузку и — раз, две, три, четыре — целую россыпь алых точек.
— Это лазерные детонаторы. Если вы попробуете, м-м, дематериализоваться, произойдет взрыв. Теперь позвольте…
Шершавые пальцы взяли меня за подбородок, встряхнули, и сыплющийся пепел пропал, обнажая класс. Парты стояли у стен, и на каждую положили устройство с алым зрачком.
Взгляды давили мне на грудь — точно над последней пуговицей пиджака. Алые взгляды принадлежали взрывчатке. Остановившиеся, напуганные — детям.
«Они уже все мертвы».
— Под вами термохимический боеприпас — на случай, если вы — это уже не совсем вы. И последнее: ваша работа — просто посидеть здесь. Побудьте хорошей учительницей. До свидания.