Чтение онлайн

— Никак нет, сэр!

— Держите третий бланк. И будь те добры сделать так, чтобы я получил релевантные показатели.

— Сэр, да, сэр!

— Есть вопросы, кадет?

— Так точно! Если и третий тест получится иным, сэр?

— Вы шизоид, кадет Ленгли?

— Никак нет, сэр!

— Тогда напишите этот тест. Нельзя менять темперамент, как перчатки, кадет.

— Понимаю, сэр.

«Можно!»

— Слушай, Ленгли, это все странно.

— М?

— Я проиграл тебе спарринг, а на тактическом планировании ты…

— Положи руку вот сюда.

—

Э-э…

— Ты неудачник. И ты сейчас держишь меня за грудь. Нравится?

— Э, д-да.

«Идиот».

— Мам, ты не умеешь смотреть. Он просто хочет твои деньги, понимаешь?

— Послушай, Аска, я понимаю, что ты скучаешь по папе, но Майкл…

— Папа ушел сам. К другой. И при этом он отсудил у нас…

— Замолчи, Аска! Ты меня пугаешь!

Я сама. Я сама себя пугаю.

— Аска… Мы с отцом хотели, чтобы ты выросла самой умной, самой способной, но… Ты точно не хочешь пойти поиграть?

— С кем?

Штора похожа… Не знаю, на что она похожа. А мама похожа на испуганную женщину. В этом свете у нее два подбородка, но ей не нужно это знать.

Мне и самой не нужно это знать. Во всяком случае, так говорят.

Ну же… Давай.

Нагиса на прицеле — моя мечта. Он подаст жалобу, и, если успеет, я получу взыскание.

Значит, он не успеет.

Я тебя ненавижу. Ты боишься, сволочь, боишься, понял?

И соображай уже быстрее, Рей.

Я ошиблась.

Ее память оказалась не идеальна: я видела стыки и швы, видела, где гнулись целые ветви воспоминаний. Закрашенные по-разному, иначе звучащие, странные и неправильные, но неправильные по-особому.

Не по-человечески.

Ветви сошлись в ствол, и я увидела ее.

Из кресла мне навстречу выбиралась девочка-подросток: нескладная, лобастая, в очках. Футболка с вязью какой-то рок-группы, чистые выглаженные брюки и пляжные тапки на босу ногу. Ее окружали экраны, книги, во все стороны тянулись выправленные ветви, звенящие от знаний, напряженные. Я осматривала комнатку и видела их всех сразу. Кадета и офицера, шлюху и магистра физики.

Я видела подростка — и женщину в песочной двойке, которая чуть не столкнула меня с лестницы.

— Привет, — сказала Аска. — Будем знакомы. Я — гений.

— Гений?

— Ага. Куда интереснее, правда, кто такая ты.

Дождь барабанил по металлу, вымазывая все внизу фиолетовой рябью. Я сидела, свесив ноги с края крыши, мне было холодно. В парке, ломая кусты, приземлялись новые VTOL’ы — их грохот вносил оранжевые ноты, целые столбы яркого оранжевого пламени. Красные команды, серый перестук тяжелых сапог.

И только мертвые тела не светились. Не звучали. Не дышали. Их — еще живых людей — поставили так: короткими линиями, и они так упали, с колен прямо в грязь — не дыша, не крича, не звуча.

Просто короткие ряды — «не», «не», «не».

Кровь ушла в грязь и брусчатку — кровь из аккуратных отверстий в затылках.

— Почему? — переспросила Аска. — Все упирается в переусложнение процедуры. А в конечном счете — в деньги.

— В деньги?

— В деньги. Ты даже не понимаешь,

что это, Аянами. Все детство в больнице, а потом — виртуальные магазины, «Лавка» эта ваша коммунистическая… Ты знаешь, что твой лицевой счет не имел лимитов?

Я не понимала ничего. Я видела тела тех, кто вчера — или позавчера все-таки? — входил в учительскую, смеялся, сплетничал, а потом шел в класс. Я видела живых — а потом мертвых.

И никаких денег.

— В Лиссабоне все прошло не слишком экономно, — сказала Аска. — Одна пуля и несколько часов эффективной работы боевика куда дешевле, чем цифровое прикрытие, смена гражданства, новое место работы, новый соцпакет… Новое — значит, дорогое, а пуля стара и стоит мелочь.

Я оглянулась. Она стояла, опершись на вентиляционную трубу, и ее футболка мокла, брюки тоже мокли, но лицо оставалось сухим.

— Ликвидировать структурное подразделение в прямом смысле, — тяжело усмехнулась Ленгли. — Это, кажется, называется ирония.

— Почему?

— Почему «ирония»?.. А, поняла. Лицеи больше не нужны.

— Почему?

— Господи, ты как ребенок, Аянами! «Почему» да «почему». Я не знаю. В «Соул» нашли способ обнаруживать Ангелов иначе.

— Как?

— Не знаю.

— Ты лжешь.

— Да. Но это не имеет значения.

Я снова посмотрела вниз — на ряд безликих тел. Безликие мертвые, безликие живые. В кабинетах лицея еще много детей. В магазинах еще много пуль.

Каждая вспышка цвета, каждый удар звука, каждая капля крови — моя и только моя.

«Не так, Рей, привыкай: твоя и Синдзи».

Я потрогала крышу: холодная.

Это была память Аски. Это она стояла на крыше под ледяным дождем и смотрела на казнь учителей. На самом деле мы сейчас в подвале, подо мной термохимическая бомба, надо мной — застывшие глаза Ленгли, а я слушаю ее историю…

Только на самом деле больше нет никакого «на самом деле».

— Ваше первое слияние заметила только Акаги, — сказала Аска.

Было море теней, была дрожь кожи, на которую давила музыка. Была одна пятидесятая секунды, принадлежавшая только мне и Синдзи.

— Второе слияние увидела я, — сказала Аска.

Был кабинет, было откровение, которое я щедро разделила на двоих, была степь…

И на самом деле это было четвертое слияние — после неучтенных у двери моего дома и позже — в классе, на том самом уроке, но считала Ленгли, это был ее счет, и я молчала.

— Не все камеры слежения позволяют записать такое, представляешь? Но в ванной Синдзи… — она покачала головой. — Нужно быть клиническим дебилом, чтобы не заметить, как вы уходите из этого мира.

Аска рассмеялась и продолжила:

— Ты бы видела лицо Ибуки, когда она начала делать тебе непрямой массаж сердца, а он вдруг стал прямым.

— Мне было больно.

— Ну еще бы. Вы же уже почти уходили, стали невещественными, а вас вытащили.

— Куда?

— Куда уходили? Хороший вопрос. Как у тебя с квантовой физикой? И, в частности, с флуктуациями вакуума?

Я молчала. Аска сидела в своем кресле, экраны вокруг гасли и зажигались, и она казалась пилотом огромной машины, пилотом космического корабля. Впрочем, отчасти так оно и было. Она ждет ответа, поняла я и покачала головой.