Замена
Шрифт:
<Двоеточие между часами и минутами как программный оператор. Ты задумывалась когда-нибудь над этим? Не, вряд ли, ты же филолог. Ты вот-вот откроешь двери, и будет какая-то ерунда на столе, ты что-то скажешь, а на часах все будет идти бесконечная операция, и в какой-то ее отрезок тебя не станет.
Вот здесь-то и начинается загвоздка: для тебя эти часы всегда идут не так, как для других. Все смертны, но не каждому дано видеть это двоеточие как непреложность.
Ты хорошая модель, Аянами Рей. Хорошая и неправильная модель не совсем человека.
19:00.
Кажется, мне страшно.
22 окт>.
17: Настоящие дни
Когда я вошла, Аска положила на стол свой телефон, касанием погасила экран.
— Три минуты семнадцать секунд — вот твое опоздание.
Я посмотрела на стол: пакеты и коробки из «Лавки», и только рагу Ленгли выложила на мои тарелки. Кажется, она его разогрела.
— Привет, — сказала я, разулась и пошла в ванную.
— Руки помыть — это правильно, — догнал меня ее голос.
Аска оперлась на дверной косяк, сложила на груди руки. Она улыбалась.
— У вас тут все забавно. Сегодня собирала сплетни о себе — так, для развлечения. Может, тебе покажется интересным, но семантически во всем лицее только три ядра продуцирования такой информации…
Полотенце кололо руки: я его пересушила, когда гладила. Одуряюще пахло мыло: наверное, из лопнувшего флакона все-таки затекло за раковину. Я смотрела в зеркало на отражение говорливой Ленгли, вытирала руки и думала о том, что, наверное, я должна переживать. Не убрано, нет еды, нет напитков.
Гостья, вдобавок, сама себя развлекает.
— Я сегодня была на уроке — вместо кретина Кенске… Он, кстати, действительно сбежал от военных, ты знаешь?..
Пуговица казалась горячей: я все не могла решиться снять блузку. Халат висел рядом, футболка и шорты — тоже, а одежда, казалось, пропиталась запахом этого длинного дня. Казалось, что все липнет к телу, швы режут, — но я не могла.
— Аска. Выйди, пожалуйста.
Она замолчала и нахмурилась:
— Что?
— Выйди и закрой дверь.
На меня из зеркала смотрели глаза Каору, и я ничего не могла с этим поделать. Я и так чувствовала себя голой, я боялась, что сейчас Аска ухмыльнется, что она пошутит что-то о том вечере, о том, что мне нечего стесняться. Или нет: я боялась, что она скажет «прости».
Ленгли кивнула и вышла — и сразу же стало легче.
«Я сегодня была на уроке», — вспомнила я, укладывая блузку в корзину для стирки. Я переодевалась, куда-то делся страх, и мне даже стало интересно, в какой класс попала Аска Ленгли. Меня раскачивало, а вечер только начинался.
Комната казалось маленькой — вызывала те же ощущения, что и тесная одежда. Я будто бы не могла вдохнуть полной грудью, и слегка потише сделался свет. Я никогда не ела столько на ужин, никогда не слушала столько во время еды.
Я представляла себе на месте Аски Икари-куна, и это даже забавляло.
Она расспрашивала меня — как и обещала, — но совсем немного. За ужином она была естествоиспытателем, который открыл новый мир — новый «биоценоз», как она сказала. Пищевые цепочки, логические и семантические связи, этические ориентиры — Ленгли была беспощадна.
— Киришима —
умная девушка. Она почти что у вершины смысловой цепи, но в пищевой она так же беспомощна, как и все прочие. Зубы есть, правое полушарие гипертрофировано, — Аска задумалась и подцепила еще кусочек пиццы. — Да, дохренище гипертрофировано. Больше только самомнение. Чисто аналитически она как заголовок программного кода, и не одного. Понимаешь, социальный механизм сплетен…Я слушала ее и ела рагу. Кусочек тушеного кабачка хранил аромат приправ, в которых его готовили. Я положила его в рот, я жевала, думая о вкусе, о том, как делалось это рагу. Я спокойно ела, понимая, что, в отличие от многих, Ленгли не перемывает кости, не сплетничает: она классифицирует моих коллег.
Зло, остроумно, точно.
Я заедала тушеными овощами злую правду о своем лицее, и мне было любопытно.
— Все очень интересны, очень, — сказала Ленгли, подытоживая. Блик лежал на ноже, которым она поигрывала. Я следила за движениями света — интонированными и продуманными. И я впервые увидела, чтобы Аска владела этим искусством.
И не сразу удалось вспомнить, что говорила Ленгли.
— Чем?
Она пожала плечами, протянула хвост волос через кулак.
— Всем. Обычные люди, но такие умелые в классе. Я была на паре уроков, кое-что видела в записях СБ. Знаешь, с учительского места все выглядит не так.
Она не справилась, поняла я. Где-то произошел сбой, и она смогла провести урок только по сухой схеме, по учебнику. Или даже этого не получилось? Я пыталась представить себе, как все прошло, а потом почему-то вспомнила, как Аска рассказывала о чашке. Сухая, странная и наивная аналогия.
Она не умеет упрощать?
Не может идти на контакт?
Почему?
Я вдруг поняла, что смотрю на нее, как на ученицу — просто свою ученицу, и мне страшно, потому что ключи к Аске Ленгли уже не подобрать. Они спрятаны в сером кафельном лабиринте, где теряется не только проводник, но и сама мысль.
— Хуже всего то, что не получается ко всем относиться одинаково, — сказала Аска, рассматривая вымазанный в соусе рукав. — Чертова пицца. Не умеете делать густой кетчуп — не беритесь.
— Там нет кетчупа, — сказала я.
Она удивленно нахмурилась:
— Точно, что ли?
— Кажется.
Ленгли серьезно смотрела на меня, а потом улыбнулась:
— Да. Мы просто близнецы в вопросах кухни. Ты, кстати, знаешь, чем приправа отличается от специи?
— Теоретически.
Мне тоже очень хотелось улыбнуться.
— «Теоретически». А базилик — это приправа или специя? — нараспев спросила Аска и, отправив в рот еще пиццы, пробормотала: — Жаль, что ты не пьешь. Сразу две некухонные женщины — за это надо выпить.
— Ты пьешь?
— Не-а. Так что, поделишься мудростью?
— Какой?
— Ну, я же видела, как ты на меня посмотрела, когда я рассказывала насчет класса. Давай уже, рассказывай.
«Я ожидала, что мы будем говорить о NERV», — в который раз подумала я. Аска терла влажной салфеткой испачканный рукав и иронически улыбалась. Она ждала именно того, о чем спросила, и я ничего не понимала. Любопытство Ленгли имело разные последствия: она действительно удержала на расстоянии СБ, она дала мне наркотик, — и поселила во мне страх.