Чтение онлайн

— Поэтому меня нельзя уничтожить примитивными способами, а надо внедряться в сознание, ворошить как следует извилины и клещами выдирать одну пораженную молекулу за другой — то, что превращает человека в кровожадного зверя, к чему и призываю вас тщетно.

Вот почему хотел я, чтобы вы в своем романе… Чтобы вы были первым… Уничтожили не восковые фигуры, а оставшийся в душах кровавый след. Нет, не тщеславие, а покаяние, хотел тем самым покаяться, а вы не поверили. Надеялся, что поняли, а нашел одни лишь вот эти листочки. — Алексей Гаврилович потряс тоненькой пачкой.

— Что же вам мешает? — проговорил Пискунов, чуть помедлив. — Не через меня, а самому… Смело, грудь вперед?

Лоб собеседника наморщился, как всегда в момент озабоченности или напряжения мысли.

— Тот земляной человек на кладбище, — пояснил он, — тыкал в меня крестом и говорил — дьявол! И он прав. Только я не тот дьявол, который в сказках и шарахается

от креста. — Алексей Гаврилович хмуро умолк, задумался на минуту. — Почему не я сам? Вы победили свой страх, а я еще пока — увы! А хотелось бы вернуться к себе самому, к себе прежнему. Пока не отрезал ту проклятую голову… Угадываете мою мысль? Все-таки каждый остается в глубине души тем, кто он есть. Потом может быть множество всяких ролей и поворотов в судьбе, пусть даже ничего общего не имеющих с его сущностью. Нет, я не хочу сказать, что человек не меняется. К сожалению, меняется до неузнаваемости. Очень меняется, даже невозможно узнать: вроде бы он, а на самом деле — нет. А все ж таки он! Поинтересовались, кто я на самом деле? Скажу откровенно: парикмахер я! Хочется иной раз плюнуть, бросить все и кого-нибудь — тряхнуть стариной, обслужить. Побрить или там постричь. Почувствовать себя человеком хочется. Самим собой. Тайный страх в душе: а вдруг все забыл, не сможешь, порежешь… — Говоря все это, Алексей Гаврилович, заметно волнуясь, вынимал из ящичков бритвенные принадлежности, ножницы, а сам бросал на Пискунова косые, плотоядные взгляды. — А ну, давайте садитесь. Давно, вижу, не стриглись, подзаросли. И побреемся заодно. Да вы не бойтесь, Михаил Андреевич, чувствую, есть еще навыки, есть. Спокойненько, вот сюда, в кресло, располагайтесь удобно… — Сбросив небрежно генеральский китель, Алексей Гаврилович облачился в белый халат, достав его из шкафчика на стене. Крикнул громко: — Эй, принесите горячей воды! Давненько не брились, мой дорогой! Как прикажете, под польку, под бокс?

Принесли воду. Пискунов уселся, как было сказано, поудобнее вытянул ноги.

— Подровняйте сзади, чтобы не висело, — попросил он, — височки прямые, если можно, только не много снимайте, а то и так ничего нет.

Алексей Гаврилович некоторое время старательно трещал машинкой, а Пискунов наблюдал за ним в зеркало. Проговорил в раздумье:

— Так вот, насчет романа. Такое впечатление, что ваш благородный порыв… не совсем бескорыстный. Хотите быть в то же время оправданы, вы, лично. Что за опасность грозит? И откуда вдруг?

Вопрос, похоже, попал прямо в цель, потому что Алексей Гаврилович слегка замялся, но лишь на какое-то мгновенье. Опровергнуть не пытался.

— Ах, да вы ничего не знаете! Вот недостаток отдельной камеры — дефицит информации, — тараторил он с деланным оживлением. — Произошли изменения политического климата — в сторону потепления. Скоро потянутся всякие там репрессированные. Хоть под землю с головой зарывайся! Понимаете наше-то положение какое? Жуть!

— Ах, вот оно что. Понимаю. — Пискунов умолк и долго сосредоточенно думал. Наконец произнес: — Лично у меня нет сейчас против вас злобы. Мечтал о священной мести, разжигал в себе гнев. А сейчас — нет. Поэтому ваше предложение принимаю, хотя обещаний пока не даю. По-моему, сзади очень хорошо. — Пискунов рассматривал себя в зеркало, которое Алексей Гаврилович подставил и держал.

— Кроме одного! — Он правил теперь на ремне бритву. — Эти ваши листочки надо уничтожить. Чтобы не возникал соблазн. Не беспокоит бритва? Волос у вас на бороде жесткий, а на голове мягкий… — Некоторое время смотрел внимательно.

— Шея моя не стимулирует? — спросил Пискунов с кривой усмешкой.

Тот захихикал, но ничего не ответил, ни да ни нет. Продолжал свое:

— Весь вопрос, как уничтожить. Лучше всего, конечно, сжечь, но банально. И мы же не святая инквизиция, цивилизованные люди как-никак. Можно закопать, но возникнет желание откопать. Вот что я придумал: утопить, как щенят! Согласны? В реке.

Пискунов поморщился: вот же настырный тип!

— Попробую. — Они переговаривались через зеркало, и Михаил вдруг вспомнил свое ощущение еще в шахматном клубе — что они где-то виделись. Вот так и познакомились — в парикмахерской, где его знакомый, видно, тайком упражнялся. Он еще тогда машинально коснулся зеркала, беседуя с изображением.

Зазвонил телефон. Алексей Гаврилович снял трубку и по мере того как слушал все больше мрачнел. Благодушного настроения как не бывало. Резко бросил кому-то:

— Машину мне немедленно! — Торопливо убирал бритвенные принадлежности, поясняя озабоченно: — Только что сообщили: пришелец совершил побег из тюрьмы. Как он меня подвел! Даже не посоветовался! Нужно срочно разыскать. Неизвестно, чего еще он может натворить.

Михаил стирал с лица остатки мыла, побриться до конца не успели.

— Хотите поймать — и?..

— Где он может быть? Поедете со мной, поможете найти. — Алексей Гаврилович

халат убрал, облачился в форму.

Через некоторое время сияющая генеральская машина, вальяжно покачиваясь на рессорах, мягко плыла по улицам праздничного Бреховска, держала путь к Зеленому острову — именно этот маршрут подсказало Пискунову внезапное озарение.

Как всегда перед начетом связи с Руо, пришелец изгонял из головы все мысли и чутко прислушивался к себе, ожидая возникновения энергетического поля, это ощущалось в виде легкой вибрации во всем теле. Они общались на кратком математическом языке: чтобы сделать одно небольшое сообщение, роботу приходилось подолгу колесить по городу, собирая информацию везде, где только можно; ни газетам, ни местному радио он не доверял.

Обычно робот выходил на связь точно в условленное время, минута в минуту, секунда в секунду. На этот раз Руо молчал. Беспокойство Герта все нарастало.

И в этот момент Герт ощутил знакомую вибрацию. Руо, как всегда, был краток, а голос его лишен всяких эмоций, когда он сообщил о мини-гопсах: они пожертвовали собственной жизнью ради того, чтобы предупредить Уиллу о грозящей опасности. Тем же бесстрастным тоном Руо сделал вывод: формула зла оказалась ошибочной. Но еще прежде, чем Герт дослушал сообщение до конца, он понял все сам. Он медленно сел и застыл в оцепенении; лицо его, залитое смертельной бледностью, утратило живые черты и превратилось в страшную маску. Мозг лихорадочно искал объяснение, выход, в бессмысленном кружении сменяли друг друга жалкие аргументы, но к чему все это? Он знал: робот обязан был говорить правду, и он ее сказал. Внутри была пустота, она расползалась по всему телу, как нечто материальное, неся ощущение холода.

Так продолжалось несколько секунд. Герт постепенно приходил в себя.

— Руо, что ты мне можешь сказать еще?

— Только то, что биологическое время кончается. Поспешите! Иначе мы не сможем вернуться.

— Почему же ты не предупредил заранее?

— Я отвечаю только на те вопросы, которые мне задают! — бесстрастным тоном отчеканил робот.

— Но у меня еще есть резервное время! — выкрикнул Герт.

Вот и настал этот страшный миг! Уилла! Несколько мгновений он боролся с ощущением, что летит в пропасть. Он должен сделать выбор, сейчас, сию минуту. Быстрее покинуть этот канувший в вечность мир, где жизнь его ограничена жесткими рамками, или… Он еще не принял решения, но мысль уже пробилась сквозь сомнения и летела вперед. Первое, что надо сделать, это проникнуть на Зеленый остров, место обитания минигопсов; контакт с ними поможет выявить все причины и следствия. Достаточно опросить несколько десятков, чтобы получить точные статистические данные. Мозг ученого уже работал, уже искал ошибку. Почему формула зла не сработала? Руо ждал. Затем в четких словах он дал команду роботу перевести биологическое время Уиллы на свою шкалу. Этого должно хватить, чтобы скорректировать эксперимент. А где-то на дне сознания таилась леденящая мысль: как только будет выполнен его приказ, Уилла исчезнет. Она еще не знает, что жизнь ее подошла к последней черте. Руо самостоятельно, без команды выключил связь — это было грубейшее нарушение инструкции. Однако планируя ближайшие действия, Герт не обратил на это внимания. Продолжая думать, он машинально переодевался, снял с себя полосатую одежду смертника, к которой успел привыкнуть, находя ее удобной, и облачился в грубую тюремную робу, выдаваемую для работы; в таком виде нетрудно затеряться в толпе. После этого Герт, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза, сосредоточил мысль на восполнении психической энергией, черпая ее из космоса, пока не почувствовал идущие по всему телу горячие токи и то, как наливаются силой мышцы; метод, давно им освоенный, не раз помогал в критические минуты. Затем он резко постучал в дверь.

Надзиратель заглянул в глазок и отодвинул щеколду: что надо? Этот заключенный пользовался особыми привилегиями. Герт вонзил в него взгляд, как скальпель, неопределенно показал рукой — туда. Тот отступил назад, как во сне, уступая дорогу: внушение подействовало мгновенно.

Герт прошел по коридорам мимо людей, которых не замечал, встречая то же равнодушное невнимание, и спустился во двор.

В тесном коридорчике проходной толпилась охрана — курили, трепались от нечего делать.

Трамвайная остановка — прямо против тюремных ворот. Нужно успеть сесть в вагон, пока не ослабло внушение. Побег из тюрьмы — происшествие чрезвычайное, его схватят немедленно. Впрочем, в том, что он спокойно вошел в проходную, не было ничего странного. Каждое утро бесконвойные заключенные, те, что с малыми сроками, группами и поодиночке расходились по своим объектам — на работу. Он что-то пошептал дежурному на ухо и вместо пропуска предъявил пустую бумажку — тот с торопливой готовностью, как перед высоким начальством, распахнул перед ним двери — последний форпост между тюрьмой и волей. Герт вышел на улицу.