Восковые фигуры
Шрифт:
— С ним мы еще разберемся! — хмуро отрезал Алексей Гаврилович. — Собственную жену в шахматы проиграл, был такой эпизод.
И всю дорогу больше ни слова, вместо того чтобы, как обычно, трещать без передышки. А Пискунов снова вернулся к тому, чему он только что был свидетелем. О том, что произошло несчастье, узнал, подбегая к дому: женщины кучками стояли у подъезда и судачили на все лады. И хотя оказалось, что ребенок жив, подстилка и мягкое одеяло смягчили удар, он просто потерял сознание, а Уилла начала паниковать, но что-то внушало тревогу: руки не руки, а крошечные ручонки словно не принадлежали живому — матово-белые, без кровинки, с прозрачными пальчиками.
— Кстати, это он и заложил ваших родителей в свое время, — донесся до Пискунова голос Алексея Гавриловича с явным налетом неприязни. И Михаил, медленно внедряясь в смысл этих слов, догадался: он имеет в виду Афанасия Петровича. — Под пыткой, разумеется, раскололся, а иначе ему и самому кое-что грозило… — Нечаянно прорвавшиеся злые интонации
Вникнуть как следует в это сообщение Пискунов не успел. Раскрылись железные ворота, и машина въехала на тюремный двор.
Оборотень
Алексей Гаврилович, все в том же облике импозантной дамы, с пышным бюстом и довольно впечатляющей нижней частью фигуры (теперь-то уж было ясно, что все эти прелести искусственные), молча пропустил Пискунова вперед и закрыл за ним дверь. А тот, хоть и успел привыкнуть ко всяким метаморфозам и разнообразным его превращениям, все еще находился в легком шоке: с трудом верилось, что сварливая особа, соседка Уиллы, которую он в сердцах кулаком в спину вытолкал вон, — все тот же Алексей Гаврилович. Артист, однако.
Пискунов осмотрелся. Помещение, куда они вошли, служило кабинетом и было обставлено мебелью дорогой, массивной и безвкусной — неизменный атрибут высоких начальственных персон. Позади письменного стола, обитого красным сукном, стоял приставленный к стене вместительный шкаф под стеклом, где на полках стояли рядами, томились в бездействии все те же классики — не для чтения, а как часть интерьера, а точнее, молчаливая присяга на верность. К письменному столу был приставлен еще один длинный стол с рядами стульев по бокам, обитых кожей, видимо, для заседаний, оба вместе они напоминали букву «т». Тяжелые портьеры на окнах были плотно задвинуты, так что дневной свет едва пробивался сквозь щели. Неожиданным в этом сухом, официальном убранстве был маленький туалетный столик возле окна с какими-то флакончиками и зеркалом над ним, как в парикмахерской; две горящие люстры висели по бокам. Пискунов постоял немного и, не дождавшись приглашения, присел с краю на стул. Алексей Гаврилович тоже сел, кокетливым жестом поправил парик, он еще находился в роли, вынул из сумки зеркальце и долго изучал себя и, видимо, остался недоволен, так как личико его изобразило досадливую гримасу. Резким движением парик сдернул и швырнул на пол. Затем быстро разделся догола, сбросил все, что было, и поддал ногой упавшие на пол интимные принадлежности дамского туалета. Этого ему показалось мало, и он еще раз поддал ногой — загнал одежду в угол точным ударом, как футболист. Крикнул визгливо и раздраженно:
— Подать мой униформ! Эй, вы, там! Подать мой униформ!
В дверь бочком проскользнул кто-то из обслуги, из заключенных, бесшумно, как тень. Положил не то чтобы даже аккуратно, а вроде боялся, вот-вот взорвется. Выяснилось, однако, в момент одевания, что в комплекте нет кальсон, и Алексей Гаврилович, уже облачившийся в китель с золотыми генеральскими погонами, стоял без брюк, голый наполовину, икры тощие, синие, как у лежалой курицы, кого-то распекал в дверях, топал раздраженно ногами. При виде такой картины Пискунов не мог удержаться от улыбки, несмотря на повисшую в воздухе зловещую неопределенность. Алексей Гаврилович бросил через плечо сквозь зубы:
— Вот уж на вашем месте я воздержался бы от смеха. Впору читать молитву отходную. Да-с!
Наконец принял надлежащий облик. Сел за стол и нацепил на нос пенсне, что придало ему вид вроде как прокурорский в момент обвинительной речи; и капли не осталось от обычной шутовской манеры.
— Ну что ж, приступим!
— Зачем вы устроили весь этот маскарад, — устало заговорил Пискунов. — Было противно смотреть, как вы кривлялись перед Уиллой! Я действительно принял вас за соседку… Она ведь думала, что ребенок умер, и в этот момент в этом дурацком обличье… Ах, понимаю, такова специфика… везде просочиться, пролезть… — Он с жесткой иронией бросал слова, почти не следя за ними, а думая о другом: увидит ли еще хоть раз, успеет ли… — Да, я хотел проститься с Уиллой, не мог иначе. Даже если бы мне угрожала смерть. Где уж вам понять!
Алексей Гаврилович капризно, раздражительно дернулся.
— Надоела мне эта ваша влюбленность. Что за ребячество! Совершили побег из тюрьмы. А насчет пропуска, который якобы выиграли в шахматы… — Он передернул плечами, вскочил, стал быстро ходить, скрипя хромовыми сапожками. Резко остановился, как бы поставил восклицательный знак. — Условной меры наказания вас лишаю! Все равно толку нет никакого.
У Пискунова ледяной холодок пробежал по спине, но промолчал. А тот чеканил слова:
— Воспользоваться данными вам привилегиями не сумели! Казалось бы, чего еще человеку надо: отдельная камера со всеми удобствами, бесплатное питание, никакие заботы на психику не давят. Сиди и пиши. Но увы! — Алексей Гаврилович помолчал, хмурясь, откинул голову несколько театрально, прокашлялся и запел высоким сердитым голосом: — Договорились дружить, навеки вместе, я вас вытаскивал из психушек и дело ваше притормозил насчет классика, а то сгнили бы уже давно… Мнилось, вправе был рассчитывать на взаимность, ан нет!
Посмотрел на исписанные вами листочки. Где хотя бы намек на политический детектив, как я просил? — Вернулся на свое место, недовольный собой, пояснил: —Когда нервничаю или в дурном настроении, пою плохо, самому противно, уж извините.— Наоборот, — опроверг Пискунов, — я с удовольствием слушаю. Хоть что-то человеческое… Так, лишили условной меры. Это значит, пуля в затылок? Когда? — Еще не верилось, что все это всерьез.
— Опять — когда! Если я вам скажу — сейчас, легче станет? — Алексей Гаврилович откинулся на спинку кресла, сухо барабанил пальцами по столу, на Пискунова это всегда действовало удручающе. — Вынужден сделать ко всему прочему неприятное сообщение! — Собрал лицо в кулачок, озабоченный. — Несмотря на все предосторожности, слухи о ваших пришельцах просочились туда, — показал глазами вверх. — Выразили сдержанное недоумение: что значит? Прибывает комиссия с широкими полномочиями. А посему уважаемые товарищи Сковорода, а также отец города Индюков имени Зощенко издали приказ: немедленно уничтожить все следы… Данный параграф касается опять-таки и лично вас! Вижу вопросительное недоумение на лице. А не вы ли их сами предвосхитили? Можно сказать, накаркали. И пожалуйста — явились, как говорится, не запылились. Еще один эксперимент! Мало нам своего! — буркнул под нос. — Ах, слушайте, мой дорогой, столько на себя статей навешали, как иная дамочка побрякушек! Другому и одной хватило бы. Надругались над классиком! Ну ладно, мы это дело замяли, ах, вы мне подарили прелестные окуляры! Ну а потом? Превращаете, понимаешь, в минигопса секретаря обкома! В результате человек умер. Обезглавили целую область…
— Но он крикнул: «Хорошо»! Товарищ Сковорода распорядился даже повысить меня в должности, сами сказали… — упрямо защищался Михаил.
— Между прочим, не забывайте — посмертно. Я вас тогда переименовал, вовремя нашел решение, и удалось из сложного положения выйти. И вот сидите живой и невредимый. Но до сих пор так и не уяснили себе моей главной мысли, чего от вас хо-чу-то… — Алексей Гаврилович умолк, насупился. И Пискунов с удивлением обнаружил в нем постепенное превращение в новое качество: лицо стало менее искусственным и более человеческим, что ли, хотя и осталась вся та же пугающая непреклонность. Заговорил обвиняюще: — Почему я остановил свой выбор на вас? Потому что под неприглядной, простите, оболочкой распознал талант, тот талант, который способен разглядеть истину под ворохом всякой шелухи, словесной, бумажной, да мало ли… — Пискунов глаза раскрыл: перемена была разительной, почти неправдоподобной. А тот говорил, ходил, круто поворачиваясь на каблуке: — Но посмотрите на себя и на свое творчество! Каждый для вас авторитет, каждому готовы угодить, чуть ли не до земли приседаете. Потому что вы трус, жалкий трус. Ничтожество! А как тряслись, как прыгал у вас в руках пистолет, когда я вам устроил маленький маскарад. Страх, страх! Еще ничего не грозит, а он тут как тут, он впереди, а вы плететесь сзади, как овца, которую ведут на веревке на бойню!
— Разве не этого вы добивались? И добились! Радуйтесь! — выкрикнул Пискунов с ненавистью: то была горькая правда. — Очень хорошо рассказывали о своих дьявольских методах…
Тот грохнул по столу кулаком, заорал, выкатив глаза:
— Так сопротивляйтесь, черт побори, если вы личность! — Постепенно успокоился, смотрел холодно и насмешливо: — Дал возможность вам отомстить убийце! Вернее, мы провели генеральную репетицию.
— Так где же он, этот убийца?
— Ну застрелить вы его не смогли, для этого нужна, пусть небольшая, но все же смелость. Тогда получили приглашение на казнь, и ваш пришелец показал, каким может быть мужество. Я хотел, чтобы увидели…
— Ага, через свои микрофоны все записали, и наш разговор тоже!
Алексей Гаврилович не слушал, мысли его упрямо шли к своей цели.
— Герой вашего романа! Совершил чудовищное злодеяние, превратил в минигопсов каких-то там подонков… Сильнее кошки зверя нет! Ха-ха-ха!
— Чужие лавры покоя не дают! — бросил Пискунов с желчным смешком.
— Да-да! Против меня он младенец, этот ваш Герт! И все намекал, все пытался, чтобы поняли. Я истинный злодей, не этот пришелец, а я! Это на мне кровь тысяч людей, я поднимался по лестнице из трупов все выше и выше, как по ступеням… Это я застрелил ваших родителей, а вас вырвал из рук матери, потому что она вопила, как сумасшедшая. А таких, как вы, отогнали, как стадо ягнят, чтобы раскидать по детским домам… — Алексей Гаврилович перевел дух. — А теперь вот сакраментальный вопрос: что будет со мной и другими такими же? Новая бесконечная цепь убийств из мести, снова кровь или прощение? Я придумал выход, дал возможность написать обо всем — правду! Правду от начала до конца, чтобы добраться до истоков… Вот для чего политический детектив! Чтобы провести следствие по законам жанра! И тогда окажется, жертвы не только те, невинные, но и мы! Вы должны были развенчать дьявола и вернуть Бога! — Алексей Гаврилович уронил с кривой усмешкой: — Употребляю эти слова чисто условно, потому что ни в Бога, ни в черта, конечно, не верю. И я готов был полностью раскрыться, распахнуть двери в этот кромешный ад. И каков итог? Вот они ваши листочки! Ни единой строки! — Пискунов уже узнал свои заметки, наброски второй части романа о небесных пришельцах.