Восковые фигуры
Шрифт:
Кричали люди, кто-то побежал вызывать «Скорую помощь». Уилла, ничего не слыша, но уже все зная, бросилась вниз с безумным лицом, прошла сквозь расступившуюся толпу, прижимая к груди бездыханное тельце. Маленький странный уродец тащился следом.
Дома она заботливо положила малыша в кроватку. Вздрагивая, как в ознобе, повернулась к Руо, прошептала прыгающими губами:
— Почему же ты… Ведь ты был совсем рядом… и стоило протянуть руку, остановить…
Снисходительным тоном, точь-в-точь как Герт, робот стал объяснять:
— Мадам Уилла, пора бы уже знать: я, машина и выполняю только те действия, которые запрограммированы.
Уилла не слушала. Сухими глазами она смотрела на свое любимое чадо, на его безжизненное личико. Потом подсела к нему, стала тихонько покачивать кроватку, приговаривая:
— Ты ведь не умер, мой миленький, а только заснул, — шептали ее высохшие губы. — Проснешься, откроешь глазки и улыбнешься мамочке, ведь правда? Тебе пора кушать, тебе пора кушать…
И она стала доставать грудь, бормоча что-то бессмысленно-ласковое, что было понятно лишь им двоим.
И вдруг отрешенный, остановившийся взгляд ее стал приобретать осмысленность. Вздрогнув, она стыдливо запахнулась и выпрямилась, застегивая пуговицы. За дверью послышались быстрые шаги, и Пискунов не вошел, а ворвался в комнату.
Уилла бессильно припала к его груди — единственной теперь опоре. Руки, обнявшие его таким знакомым крылатым движением, были холодны и безжизненны. Заговорила, сдерживая рыданья:
— Мой дорогой Ми! Я звала тебя, я давно звала тебя… Он умер, мой мальчик, он был такой маленький, беспомощный, совсем крошка… Что же теперь? Я так ждала его и заранее любила! Знала уже тогда, но ничего тебе не сказала, не знаю почему… А потом ты исчез надолго… Наверно, боялась, что разлюбишь… — Она старалась еще что-то объяснить бессвязно, торопливо. И умолкла, разрыдалась.
— Тебя! Какое безумие! Я был все время в тюрьме и бежал… Торопился… — Пискунов был слишком потрясен, чтобы задавать вопросы, понимая, что любые утешения неуместны, он лишь нежно гладил ее по голове, как маленькую.
Глядя куда-то в пространство, Уилла с горечью выкрикнула:
— Герт! Где бы ты ни был, сойди со своего пьедестала, посмотри: вот он, наш малыш! Совсем как живой. Они убили его, но разве они не правы? Разве зло, причиненное им тобою, не требовало расплаты? Ведь это не только мой, но и твой ребенок! — Слезы катились по ее лицу.
В это время раздался резкий стук, дверь бесцеремонно распахнулась, и, не ожидая разрешения, вошла женщина в чепце, в стоптанных шлепанцах на босу ногу и халате, неряшливом и расстегнутом довольно откровенно; при виде ее бюста любая жрица любви лопнула бы от зависти. Пискунов лишь глаза вытаращил, слова не успел сказать — пользуясь грудью, как тараном, соседка легко проложила дорогу и прошла вперед. Улыбка сочувствия на губах у нее показалась Пискунову довольно сильно подсахаренной и лживой, и он с неприязнью покосился на незваную гостью, ожидая объяснений. А та затарахтела прямо с порога:
— Ах, милочка моя, подумать только, какое несчастье! Во всем доме лишь об этом и говорят. Ваши соседи и друзья — мы все выражаем искреннее соболезнование в связи с постигшей вас утратой, смертью маленького сына! Бедная мамочка! Как это ужасно потерять единственное, любимое чадо! А ведь какой очаровательный был ребеночек… — Говоря это, соседка плотоядно стрельнула взглядом в зеркало, скосила глаза и привычным жестом поправила парик, слегка съехавший набок.
Уилла
стояла у кроватки с оцепенелым лицом и, видимо, плохо понимала, что ей говорят. Соседка же упивалась своей ролью сочувствующей.— Позвольте мне, дитя мое, как более старшей и опытной дать вам совет, — продолжала она ворковать. — Сейчас он, возможно, покажется неуместным и даже бестактным. Но помните, вы молоды, прекрасны, и вся жизнь у вас впереди! А сколько будет мужчин! О да, ничто не уменьшит горе матери, это так естественно. Думайте постоянно о постигшей вас утрате и тогда быстрее привыкнете к мысли о печальном событии. Ведь вы хороши собой, а милочка? — И соседка, приподняв пальцами лицо Уиллы за подбородок, лукаво ей подмигнула. — Да вы посмотрите на себя! У вас не грудь, а настоящая молочно-товарная ферма, почти как у меня! Черт возьми, да будь я мужчиной… — И она недвусмысленно подмигнула теперь уже Пискунову. — Поверьте, у вас будет еще много детей, целый детский сад, так стоит ли убиваться из-за одного?
Пискунов дрожал от с трудом сдерживаемой ярости. Соседка между тем прошлась по комнатам и слегка скривила рот при виде скудной мебели. Заглянула на кухню, надела висевший на гвоздике фартук и подпоясалась тесемочками.
— Чтобы немного вас отвлечь, милочка, — послышался приторный ее голосок, — я научу вас сейчас готовить варенье из крапивы. Никто не подозревает, как это питательно и вкусно, особенно когда в доме ничего нет. Идите сюда скорее! Да не стойте вы там над кроваткой, после Иисуса Христа никто еще не воскрес из мертвых! Значит так, запоминайте: берется крапива и мелко крошится… — Потянуло чем-то горелым из кухни.
В это время Уилла схватила Пискунова за руку и с силой сжала.
— Милый, тебе не кажется… Или мне почудилось… Произошла разительная перемена: краски жизни заиграли на личике ребенка, затем он зевнул во весь ротик и без всякого перехода ударился в рев, как и всякий уважающий себя младенец, когда он хочет есть и требует положенного.
Соседка была неприятно удивлена таким поворотом событий. При виде кормящей матери, сияющей от счастья, она сдернула фартук и швырнула его в сердцах, буркнув при этом:
— Только голову людям морочат!
И тогда Пискунов, не выдержав, взял нахальную соседку под руку, сжал, как клещами, подвел к дверям и вытолкал кулаком в спину. Не говоря ни слова.
Однако на лестничной площадке, где он очутился, его самого взяли за локоть две мощные фигуры. А соседка процедила сквозь зубы голосом Алексея Гавриловича:
— Вы грубо нарушили предписанные правила, это называется побег из тюрьмы! Со всеми вытекающими отсюда последствиями, весьма печальными для вас!
Пискунов едва дара речи не лишился, однако оттолкнул конвоиров и крикнул, обернувшись, в глубину комнаты:
— Уилла, любимая! Я скоро вернусь! Все будет хорошо…
— Не уверен, что вы вообще вернетесь! — хмуро бросил Алексей Гаврилович — Довольно я с вами нянчился! — Он был сильно зол и чем-то явно озабочен, сел впереди в машину, не раздеваясь, как был, в женском.
Пока ехали, Пискунов пытался оправдаться, ссылаясь на Афанасия Петровича, с которым перед этим они сыграли блицпартию в шахматы под разовый пропуск на выход из тюрьмы, и Афанасий Петрович на этот раз оказался в проигрыше; Пискунов смутно подозревал, что проиграл он сознательно. Так или иначе, формально к нему не придерешься.