Восковые фигуры
Шрифт:
Это утро таило в себе загадку. То, что происходило сегодня — и предрассветная гроза, и рыбалка, и небо в клочьях разодранных багряных туч, словно их разбросало взрывом, — все это было уже описано У Пискунова в романе, и он, пораженный этим сходством, с невольным трепетом ждал продолжения. Вот сейчас из зеленых глубин вынырнет летательный аппарат пришельцев… И точно: голубоватый Шар, почти прозрачный, медленно перемещался в небесных далях. Михаил вздрогнул от неожиданности и продолжал наблюдать, косясь украдкой на своих спутников. Небесное тело то превращалось в Шар и зависало, как бы выбирая, куда приземлиться» то принимало форму сигары и делало резкий бросок. Если так и дальше пойдет, сейчас появится прелестная Уилла, и сам командир корабля, ее спутник Герт, мрачноватый философ. Сердце у Пискунова гулко стучало:
Тем временем аппетитным душком потянуло, уха закипала. Вася шуровал палкой в кострище. С лица его, заросшего рыжеватым пушком, не сходило выражение придурковато-восторженное, как у молодого, веселого щенка. Его отличительной особенностью был огромный, поистине королевских размеров нос, то, что в просторечье называют паяльником. Страдая из-за этого уродства, Василий был застенчив и с прекрасным полом общался лишь мысленно, в мечтах, а также с помощью полевого бинокля, с которым никогда не расставался. Понятно, бинокль был при нем и теперь в качестве предмета первой необходимости.
Но вот юноша разогнулся, сладко хрустя суставами и вдруг остолбенел. Припал к окулярам, залез туда всем своим длинным телом целиком, от носа до пяток. Пробормотал, запинаясь:
— Граждане! Балдеж!.. Пришельцы! — И вдруг заорал, вращая руками, как ветряная мельница: — Да здравствуют пришельцы! Ура! — Прыгал, выделывал ногами неописуемые кренделя.
— Устами младенца глаголет истина, — пробормотал Михаил, весьма озадаченный, прямо-таки сбитый с толку.
Дядя Гриша тоже запрокинул красную рожу в небо, придерживая сползающую лихую шапчонку.
В это время шар косо качнулся, блеснуло, грохнуло — все зажмурились, а когда открыли глаза, курился лишь легкий дымок… Стояли, таращились друг на друга.
— Так, братишки-матросики… Агрессия! — подытожил Григорий, выговаривая букву «г» на украинский манер. Дернул себя за ус. — Слухай мою команду… Вася, сынок, шуруй к нашим, сказки, принимаем удар на себя… — Вызверился на Пискунова: — Ну, что ты лыбишься? Направят какие-нибудь лучи… Или микроорганизмов напустят… — Морщил соломенный лоб. — Хлопцы, а ежели мы их того, сами? Прихлопнем, как тараканов, спасем человечество от инопланетной чумы! Глядишь, еще и ордена дадут!
Не встретив должного понимания, бросился старикан к предназначенным для браконьерства боевым припасам. Вернулся с двумя самодельными гранатами, одну Пискунову протянул.
— Браток, держи! По-пластунски могешь? Пузом по земле? Голову, смотри, голову пригинай, не высовывайся.
За зеленым частоколом кустарника возникло между тем как бы слабое движение — трое рыбаков замерли не дыша. И вдруг на вершине холма, на ярком экране неба возникли три темных силуэта, три былинных богатыря — свет в глаза мешал их рассмотреть как следует. Тут дядя Гриша не стал больше судьбу искушать, бросился ничком на землю, а голову руками закрыл и закричал дурным голосом, будто в его сторону бомба летела. Вася в панике грохнулся рядом, взметнув песчаный бурун. Старый браконьер, однако, быстро справился с минутной слабостью, был он, в об-Щем-то, не робкого десятка. Вот он слышит приближающиеся шаги и принимает решение Действовать в одиночку — хватает гранату, запаливает шнур и замахивается… Прореагировал Пискунов мгновенно. Рванулся вперед, выхватил и накрыл гранату телом, гася в земле по-змеиному Шипящее смертоубийственное устройство… Увидел только заросше. е звериной шерстью лицо Григория и в безмолвном крике ощеренный распахнутый рот… Ни выдернуть шнур, ни погасить было уже нельзя: ради строжайшей экономии этот дефицитный материал резался на самые мелкие кусочки. Лежал, широко раскинув руки. Вот сейчас, сейчас… Отбросил гранату лишь тогда, когда стало ясно: доморощенное орудие борьбы с рыбными запасами оказалось недееспособным, не сработало, попросту говоря, забыли положить взрывчатку. Безобидный кусок металла катился по песчаному склону вниз… Вместо ужасающего грохота и взлетающего в небо ила и водорослей прозвучала музыка женского голоса:
— Герт, посмотри! Это и есть то самое место. Мы перешли из одного времени в другое, а как странно все переменилось! Какое прелестное утро и какая неправдоподобная тишина! И немножко грустно. Так бывает, когда возвращаешься в места далекого детства…
Женщина с любопытством осматривалась. Она казалась совсем юной, но скорее не возрастом, а состоянием души, еще ничем не омраченной; внутри у нее все кипело и бурлило, бессознательная радость жизни заставляла трепетать ее существо, делая бесплодными
попытки казаться сдержанной. В чертах лица, в припухлостях губ пряталась веселая насмешливость и лукавство. И в то же время крупные глаза ее с восточным разрезом, темные и блестящие, как ночные озера, когда, чуть щурясь, она устремляла взор на интересующий ее предмет — сама сосредоточенная серьезность, — излучали почти осязаемый свет ума и какую-то таинственную силу — даже короткий взгляд ее трудно было выдержать: он был как удар тока и как магнит, на нее хотелось смотреть и смотреть без конца…С легкой завистью Пискунов перевел взгляд на ее спутника, убежденный — он любит эту женщину больше жизни, больше всего на свете. Да и могло ли быть иначе.
Мрачноватый философ был далеко не молод. Чуть откинув тяжелую голову, он смотрел прямо перед собой, но, похоже, видел не внешнее, а то внутреннее, что его в эту минуту занимало. Волосы спутанной, небрежной гривой падали на плечи, оттеняя аскетическую бледность кожи; в утреннем свете морщины казались глубже, резче, а плотно сжатые губы и выдвинутый вперед подбородок говорили о характере скрытном, властном; лишь печать интеллекта смягчала и облагораживала его черты. Не каждому дано было угадать скрытое от глаз кипение страстей, укрощенных, но готовых вот-вот выплеснуться наружу. И на этом мрачноватом фоне совсем уж неожиданно нет-нет да и вспыхнет улыбка, исполненная тонкого понимания, нежности, будто душа просочилась сквозь щелку. И снова окаменело лицо, снова он закрылся на все замки.
Впрочем, Пискунов лишь бегло запечатлел портрет пришельца, так как вновь устремился вниманием в сторону прелестной дамы. Да он ли один! Первокурсник, весь дрожа, наводил окуляры, пожирал глазами до неприличия. На что уж Григорий, старой закваски, можно сказать, человек, и тот крякнул и полез в карман за кисетом.
Подлинная красота не только возвышает, но и подавляет нежную душу, особенно когда не разбросана в виде отдельных примет ее, а собрана воедино, сплавлена гениальной рукой творца — сладко и Мучительно созерцать эту живую гармонию.
Двое путников медленно спускались к реке. Юная красавица, похоже, чувствовала, что за ней наблюдают, — шла, слегка пританцовывая, с немалой долей врожденного кокетства, а может быть, и озорства; одежда ее дымилась вокруг гибкого стана, подогреваемая горячим дыханием молодого тела, — при каждом движении скульптурно рисовались то грудь, то стройная ножка, то восхитительное бедро, то сверкали в улыбке зубы, то блестели глаза… Подумать страшно: все это могло быть уничтожено за долю секунды!
А вот и третий появился. Оказалось, служебный робот. Два огромных чемодана он легко нес в руках, а ведь там-то, наверно, и помещался в разобранном виде летательный аппарат. А вид презабавный. На голове довольно элегантная шляпа с низкой тульей. Пискунов заметил даже цветок, кокетливо вдетый в ленточку, что придавало ему облик этакого пижона, дамского угодника, — должно быть, проделка юной красавицы. В коротком взгляде его, брошенном в сторону кустов, не таилось угрозы; огонек любопытства вспыхнул и сразу погас: робот замаскировал его холодным равнодушием машины к суетным проявлениям земной жизни. Он остановился и ждал указаний.
Женщина приблизилась к своему спутнику. Руки легли на плечи ему и сцепились крепко, словно она боялась его потерять. Лицо стало серьезным, почти торжественным.
— Герт, милый! Вот и окончен путь. Пусть будет то, чему суждено. Но дай мне слово, нет, поклянись… Мы не покинем друг друга?
Всматриваясь, он медленно и нежно провел по ее лицу ладонью — жест, означающий недоумение. Что за мысль?
— Подожди, дай мне сказать! — перебила она, сжав его руку. — Оглянись назад: весь путь, пройденный человечеством, устилают кости невинных ясертв. Поэтому прошу тебя: не поддавайся искушению злоупотребить своей силой. Для достижения цели можно использовать разные средства, и последствия могут быть разные. Каким бы ни было твое решение, помни: мы здесь не для того, чтобы судить, а для того, чтобы понять.
Мужчина нахмурился с выражением легкого высокомерия. Видимо, то был спор давний, он не стал возражать, не счел нужным.
Женщина сказала с грустным упреком:
— Ты запираешься наглухо, даже от меня. Одна идея тобой владеет, я знаю. Минигопсы! О, ты умеешь скрывать свои мысли! Тебе не нужна ни я, ни моя любовь. Минигопсы, только это! Жестокий эксперимент над людьми!
— Успокойся, тревога твоя напрасна, — мягко возразил Герт. — У нас достаточно времени, чтобы сделать выбор. И не это сейчас главное.