Чтение онлайн

Слова еще звенели в стеклянной пустоте, складывались в обманчиво гладкое подобие мыслей и ускользали, стоило вдуматься в них и удержать в памяти как реальный фщст сознания. Стало совсем светло. Прохладный ветер гулял по комнате, бесцеремонно трогал то занавеску, то скатерть. В окнах напротив холодным утренним пожаром полыхала заря.

Пискунов поднял себя резким движением, чтобы положить начало деятельному состоянию на весь день: так он поступал всегда, борясь с недомоганием и слабостью. Вдруг маленькая деталь привлекла его внимание: оттопыренный карман пиджака, словно сохранивший след проникшей туда руки. Посмеиваясь над собой, с суеверной осторожностью он ощупал карман и обнаружил внутри измятый листок бумаги, наспех вырванный из записной книжки. Незнакомым почерком был нацарапан номер

телефона и два странных слова: «Спросить папашу». Он постоял, пытаясь понять, что это значит, вспомнить, но так и не вспомнил ничего.

Пискунов вышел на улицу. Солнце светилось за черными громадами домов — тени от них лежали густые, чернильно-плоские, без затей, как рисунок школьника; кое-где дворники подметали тротуары, и эти равномерно шаркающие звуки действовали успокоительно, возвращая почему-то к детству, к приятному воспоминанию о долгой, но не тяжелой болезни и о шаркающих шагах старого доктора, совершающего обход больных. Когда и где это было? Вокруг безлюдно, не по-жилому просторно. На дальней улице, разламывая пустую тишину взрывом металла, прогромыхал первый трамвай…

С приятным чувством Миша перешагнул порог редакции. Это чувство он испытывал всегда, идя рано утром по пустынным коридорам, поднимаясь по лестницам и входя в свой кабинет, тихий и пустой и как бы приглашающий скорее к работе. И первое, что он сделал, — набрал номер телефона, указанный в записке. Ожидал, волнуясь, до болезненного обмирания сердца, но трубка молчала, отзывалась лишь длинными гудками: было еще слишком рано, и он это знал.

Пискунов сел за машинку, сосредотачиваясь. Нужно было отбросить все внешнее, освободиться от сумятицы пережитых мыслей и чувств, вымести из головы весь этот сор, что постоянно накапливается, берет на себя внимание и раздражает, как сор в неубранной комнате. Именно эти утренние часы и были тем коротким временем, что доставляло радость, наполняло ощущением подлинной жизни, а не весь остальной, бесконечно длинный день с беготней по кабинетам, телефонными звонками, пустыми разговорами, анекдотами, совещаниями, перекурами на лестничной клетке, чтением корреспонденций и множеством других забот и дел, нужных и ненужных, выполнять которые входило в обязанности литсотрудника газеты.

Где-то гремели передвигаемые стулья, струя воды, вырываясь из крана, громко и сварливо разговаривала с пустым ведром — это священнодействовала уборщица тетя Паша, человек в редакции самый ценный, если судить по зарплате: работала на нескольких работах сразу, загребала сотни. В кабинет проникал стерильный запах свежевымытой туалетки, но не терзал обоняние, поток приятных ассоциаций уносил к южному морю, в санаторий общего типа, куда Мише посчастливилось попасть в прошлом году по причине горящей путевки. Ах, эти ночи, лунные блики и летящие в черную воду пустые бутылки. Там в день отъезда они познакомились с Валентиной, отдыхавшей дикарем. Выяснилось, что они из одного города, и эта смешная девчонка, восторженная дурочка, приклеилась намертво. Без конца названивала на работу, ждала на автобусных остановках, покупала вкусные торты, когда у самой на хлеб не было, поджидала около дома, если он забывал оставить под ковриком ключ, бегала в магазин и помогала вести хозяйство, состоявшее из кастрюли, сковородки и десятка тарелок, число которых катастрофически уменьшалось благодаря их обоюдным усилиям. Она просочилась в его жизнь незаметно, как просачивается вода сквозь по-весеннему рыхлый, подтаявший на солнце снег. Как многие люди с тонкой и нежной душой, Пискунов был привязчив и уже не мог обходиться без трогательной заботы и неистощимой энергии молодой женщины, устраивающей свою судьбу, не мог целиком отрешиться от радостей жизни, которые она ему щедро и от всей души дарила, и в роли затворника чувствовал себя не менее несчастным, чем в роли пылкого любовника, расточительно тратившего золотые крупицы быстротекущей жизни, обворовывая себя как творческую личность — так ему, во всяком случае, казалось.

Ах, Валентина, Валентина! Если бы ты не была такой стопроцентной дурой и хоть раз дала себе труд пошевелить единственной извилиной, ты задала бы себе резонный вопрос: да точно ли такой человек тебе нужен? Ему за тридцать, а он так и не сумел выбраться

на простор материального благополучия, а вместо этого упрямо бредет по каменистой тропе, где со всех сторон его цепляют шипы житейских неурядиц. Способен ли вообще такой человек составить чье-нибудь прочное счастье? Да, любезная Валентина, дело обстоит именно так. Нет слов, мне дороги твои васильковые глаза и твой высокий бюст, которым ты так гордишься. Возможно, твои юные прелести, брошенные на чашу весов, потянут несравненно больше, чем те цепи, которыми я добровольно себя сковал, но такова, значит, моя печальная планида. Поэтому уходи, беги, пока не поздно…

Так и прошло это утро в рассуждениях отрывочных, сумбурных и бесплодных. Задавленный алкоголем мозг шевелился туго, ни одной путной мысли, ни одной строчки.

Пару недель спустя Пискунов отнес редактору наброски детектива, десятка полтора страниц (что-то придумал, что-то где-то слышал, читал), и с невниманием смотрел, как тот опытным, быстрым глазом пробегал по тексту.

— Старик! — сказал он наконец. Почти торжественно и с трепетным чувством долго жал Пискунову руку, при этом его круглая физиономия как бы источала солнечный свет. — У меня нет слов! Так держать!

— Штаны застегни! — шепнул Пискунов. Тот, извинившись, вороватым движением скользнул рукой вниз: вечные проблемы с «молнией».

Ладно, не к спеху с этим детективом, подумал Пискунов, несколько удивленный столь восторженной реакцией.

Душа томилась, изнемогала под бременем загнанных внутрь неутоленных желаний, рука будто сама собой нетерпеливо тянулась к ящику письменного стола, где под грудой бумаг ожидала своего часа рукопись романа «Забытая кровь».

Валентина уехала к матери, и Пискуновым владело блаженное чувство творческого одиночества и внутренней отрешенности от всего повседневного.

И не заметил, как потух за окном день и солнце прощальным лучом скользнуло по занавеске; улица, наполненная суматошной жизнью, будто выдохлась ближе к ночи, напоминала о себе лишь шуршаньем шин по асфальту, рокотом моторов и короткими вспышками автомобильных фар.

Михаил вышел на балкон освежить разгоряченную голову.

Было душно. Глыбой черного мрамора над землей висит ночь, переливается блесками далеких молний. Нет-нет да и мелькнет в просвете одинокая звездочка, погружая в бездонную пропасть времени, когда не было еще ни зверя, ни человека, лишь могуче бурлила огненная стихия, а далекая звезда, словно веря в грядущее величие маленькой планеты, послала ей свой приветный луч.

Пискунов то садился за машинку, взлохматив волосы и с трудом видя текст воспаленными от усталости глазами, то мерил длинными шагами комнату, смеялся, что-то выкрикивал, и, наверно, загляни кто-нибудь случайно в щелку, жутковато было бы видеть такую картину. Когда забарабанили в дверь, он дико уставился на нее, с трудом переключаясь. Оказалось, дядя Гриша, сосед. Договорились съездить на рыбалку в выходной день, с утра пораньше.

Гроза началась на рассвете, едва успели палатку разбить. И будто невидимой рукой сдернуло покрывало — глазу открылось все небесное нутро; вдруг налетело со страшной силой, закружило, хлынуло. Пригоршнями мокрого гороха швыряло о мокрый брезент, палатка вся напряглась, вцепилась колышками в песок, того и гляди вспорхнет, как птица; ослепительный свет бил по глазам — и снова темнота и адский грохот.

Потом все унеслось куда-то в сторону. Над горизонтом кое-где еще висели клочья изодранных туч, выкрашенных в красный цвет, — куски переспелого арбуза. Гроза отлетела, а тучи остались, неутомимые странницы, сиротливо жались к земле, превращаясь в ничто.

Дядя Гриша, опытный браконьер, скинул бушлат и остался в тельняшке, заношенной до дыр — музейная реликвия, — прикладывался к бутылке, негромко матерился, выбирая сеть. Вася, их спутник, будущий гуманитарий, распалил на берегу костер. Клевал носом, зевал так, будто его раздирало сверху донизу.

А Пискуновым владела странная, мучительная тревога, до болезненного обмирания сердца — знакомое состояние, когда наплывают галлюцинации, все смешивая, путая, и сознание не в силах воспринимать реальность такой, какова она есть.