Волшебные одежды
Шрифт:
— Тихо! — донесся чей-то раскатистый голос с другого конца палубы. — Это что такое?
— Трое сопляков, которые утверждают, что они волшебники, господин, — доложил кто-то из варваров.
— Они прошли через сеть? — поинтересовался тот же голос.
— Да, господин. Ладри крикнул нам про это с душелодки.
— Тогда, пожалуй, я хочу на них взглянуть, — проревел голос. — Тащите их сюда.
Нас прогнали по палубе и загнали в дальнюю дверь. Там обнаружилась большая комната. С балок свисали гамаки. Но мы там не задержались — мы сразу же очутились в другой комнате, на самом краю кормы. В этой комнате было большое окно, выходящее на море, и пустое кресло — хорошее кресло, куда лучше, чем у Карса Адона. Варвары толкнули нас к этому креслу, а сами
— Некоторым придется удалиться, — прогудел Канкредин. Он сидел в кресле. А за секунду до того оно было пустым.
После того, как я увидела эту сеть, уловляющую души, я думала, что меня уже ничто не напугает. Но я ошибалась. Оказалось, что Канкредин — это вовсе не Танамил. Он не был молодым. Он был стар — как бывает старым камень; он был таким же твердым и прочным, как камень, и казалось, что он таким он был всегда. У меня волоски на руках встали дыбом, а кожа пошла пупырышками, пока я его рассмотрела.
А смотеть на него было нелегко. Он был такой холодный, что от взгляда на него у меня немели глаза. По-моему, у него были длинные вьющиеся седые волосы — они обрамляли лицо и спадали на плечи. Но макушка у него была лысая и серая от грязи, и на ней красовалась пара больших розовых шишек. Ну, в общем, именно это первым бросается в глаза, когда человек сидит. Потом Канкредин неспешно поднял голову, и сперва мне показалось, будто лицо у него пухлое, с толстыми веками, наползающими на глаза. Но едва лишь я встретилась с ним взглядом, как его лицо выросло и изменилось; оно как будто сделалось больше и стало видно откуда-то издалека. Хэрн говорит, будто это по-прежнему стоит у него перед глазами, стоит лишь ему зажмуриться, но не может объяснить, что же такое это «это». Вот и я тоже не могу. А голос мне запомнился лучше. Он велел здешним магам выйти. Голос исходил откуда-то из обширной груди и живота Канкредина и звучал, как удар колокола. Только колокол как будто находился где-то далеко. Казалось, будто голос Канкредина исходит не изо рта. Он лязгал где-то вдалеке, и возвещал страх и ужас, поражение и смерть. Стоило мне услышать этот голос, как я тут же поняла, что мы оказались лицом к лицу с великим злом. И еще я поняла, что мы совсем свихнулись, раз явились сюда без Одного.
Лучше всего я рассмотрела одеяние Канкредина. Оно было длинным и широким. Оно, как и одеяния прочих магов, было сплошь заткано словами, от ворота до подола. Слова были крупные и небрежно выполненные. Я бы соткала их куда лучше. Сперва я не могла их разглядеть. Они словно спрыгивали с одеяния, яростно рвались поближе, как будто рвались причинить вред всякому, кто их прочтет. Мне пришлось отвести взгляд. Смотреть на Канкредина было слишком трудно, а на его одеяние — слишком легко.
Я уже поняла, что Канкредин — это не Танамил. И все-таки все это время меня преследовало ощущение, что Танамил где-то поблизости. Я хотела получше рассмотреть волшебников, но они все вышли, кроме «я истязаю зверя» и «сокрытой смерти».
— Итак? — лязгнул Канкредин, подняв голову и посмотрев на нас. — Вы прошли через сеть, не потеряв своих душ, и я вижу, что вы считаете себя очень умными. Как вы это проделали?
Тут до меня дошло, что мы, как ни странно, очутились на другой стороне сети, — но я не знаю, как это у нас получилось.
— Думаю, это может быть неизвестное вам заклинание, — весело сказал Утенок.
— Нет таких заклинаний, которых я не знал бы, — пророкотал вдали Канкредин. — Что вы можете сделать, чтобы помешать мне взять ваши души сейчас, раз уж вы здесь? А?
— Ну, если вы попробуете их забрать, тогда и узнаем, — сказал Утенок.
— Значит, посмотрим, — сказал Канкредин. — Я вижу, мальчик, ты вообразил себя волшебником. Но, судя по виду, маг из тебя неважнецкий. Что это за заклинание выткано по подолу твоей удивительной местной одежды?
Утенок поддернул рукав накидки. У меня и у Хэрна одежда была самая простая, но у Утенка, поскольку он у нас младший, на рукавах выткано было повторяющееся слово «Утенок». Слова были разноцветные,
как настоящая утка, но уже успели потускнеть. Утенок разозлило, что его противник подметил такую детскую деталь.— Всего лишь мое имя, — сердито отозвался он.
— Миленькая одежка, верно? — сказал Канкредин. — А имя дурацкое. А ты, девочка — повернись-ка, дай мне взглянуть, — что это у тебя на юбке? А?
Мне стало очень стыдно. И я тоже разозлилась. Эта юбка Робин — наихудшая из сделанных мною вещей. На ней написано «человек взбирается на холм», дальше путаница, потом «госпожа на мельнице», потом опять путаница. А шагом ниже написано «от реки», путаница, «жила вечно», путаница. Просто кошмар! В две широкие полосы по подолу. Уродливые маги захихикали, читая это, а Канкредин закудахтал. Смех у него был ничуть не лучше голоса. В нем звучала такая жестокость, что мне вдруг померещилось, будто за его креслом кого-то мучают.
— И что же это за заклинание? — пророкотал Канкредин.
— Это колыбельная! — огрызнулась я.
— В общем, детский лепет, — сказал Канкредин. Он издевательски рассмеялся и повернулся к Хэрну. — По крайней мере, у тебя хватает ума ходить без этой чепухи.
— У меня для вас послание, — сказал Хэрн. Странное дело. Почему-то Хэрна Канкредин беспокоил куда больше, чем нас с Утенком. Хэрн сразу побледнел, а вскорости его еще бросило в пот, а дыхание сделалось тяжелым. Конечно, при нас с Утенком были наши Бессмертные, но мне кажется, что у Хэрна дело было не только в этом. Хэрн по-прежнему думал, что сможет сражаться с Канкредином при помощи здравого смысла. Здравый смысл пошел на дно, когда мы увидели души, бьющиеся в сети, но Хэрн не желал этого признавать.
— Я пришел от Карса Адона… — начал он.
— Чего там еще хочет этот глупый мальчишка? А? — спросил Канкредин. Это его «а?» производило отвратительное впечатление. Оно как будто вытягивало из тебя ответ и задирало тебя, даже если ты вовсе не собирался отвечать. Как бы ты ни твердил себе, что не станешь ничего говорить, но все равно вскоре обнаруживал, что отвечаешь на это «а?».
— Я как раз и говорю вам, — сказал Хэрн, словно преодолевая сопротивление, — что сегодня Карс Адон уходит вглубь страны. Он сказал…
— Да пусть себе идет, и пусть его сожрут местные, — сказал Канкредин. — Меня он не волнует. Если бы он остался, я позволил бы ему разделить со мной победу, но я с тем же успехом могу поделиться и с местными. Это все? А?
— Нет, — сказал Хэрн, продолжая бороться. — Я хочу знать, что вы, по вашему мнению, делаете с Рекой?
— Это что за наглость? — прогудет Канкредин, поднимаясь на ноги. — А?
От него исходил такой холод, что я отступила на шаг.
Должна признаться, что с этого места я плохо помню, о чем шла речь, потому что я принялась читать наряд Канкредина. Мне приходится полагаться на память Утенка, а у него она хорошая, но все-таки похуже моей. Хэрн уверяет, что с этого момента у него было такое ощущение, будто его голова очутилась под водой. В ушах что-то ревело. Он почти ничего не помнит — только помнит, как сопротивлялся, не давая Канкредину забрать его душу.
Когда Канкредин встал, я начала читать его одеяние — сперва медленно, как бы от нечего делать. Когда я отступила на шаг, то увидела у него на левом плече: «Я, Канкредин, величайший из волшебников, сотворил эти заклинания, чтобы завоевать и разрушить эту землю». Эта надпись находилась как раз на уровне моих глаз. Я стала читать дальше. «Сперва я тщательно все изучил, — прочла я, — дабы выяснить, в чем заключена душа и сущность этой земли, ибо только так можно на на самом деле завоевать землю. И вскоре я пришел к выводу, что душа этой земли заключена в некой могучей реке, которая, вместе со своими притоками, поит всю эту землю. Эта река, — да-да, он так и писал „река“ с маленькой буквы и использовал вовсе не тот узор, который показал мне Танамил! — эта река лежит в своем источнике, свернувшись, словно змея или дракон. Но я поймал его в эту сеть слов, между сном и бодрствованием, и быстро связал. Но его сила еще не…»