Вивараульчеги
Шрифт:
Утром Раульчегу обычно было плохо.
Нет, не так. Ему было ОЧЕНЬ плохо.
Он лежал пластом и с отвращением жевал таблетки карсила, которые совала ему в пасть заботливая Валентина Владимировна; и в голове его, грозившей лопнуть по сварочному шву, зрела опасная решимость заняться спортом, встать на лыжи и больше никогда, никогда не садиться пить с советскими космонавтами, и даже на халяву, и даже на праздники.
Но в Академии Генштаба, куда Раульчег, на правах второгодника, приезжал аккурат к пересменке, его уже караулил космонавт Попович, читавший ПРОшникам спецкурс по методикам борьбы с инопланетными захватчиками.
И все
– Наказание мое!
– горестно заламывала руки вконец измотанная Валентина Владимировна, волоча обморочно обвисшего Раульчега на третий этаж и призывая на голову Поповича самые страшные космонавтские проклятья.
И однажды она не выдержала. Она позвонила Фидельчегу. Это случалось не то чтоб очень часто, поэтому Фидельчег ужасно обрадовался. Он давно искал повод нагрянуть в Москву, а тут такое щастье - брат-алкоголик!
– Вылетаю прямзавтра!
– самоотверженно вещал Фидельчег, а свободной рукой он уже запихивал в вещмешок смену белья, сигары и бейсбольную биту.
А товарищ Терешкова сказала "Вот спасибо". И больше она ничего не сказала, потому что очень расчувствовалась. До того расчувствовалась, что лично поехала встречать Фидельчега в аэропорт и всю дорогу прорыдала на его мужественном плече. Потому что женщина, все-таки, хоть и космонавт, а тут такое горе.
А Раульчег тем временем уже мчался к космонавту Поповичу и понятия не имел, какие тучи сгущаются над его головой.
Дверь в квартиру Поповича оказалась незаперта, но самого космонавта дома не оказалось.
Зато из холодильника торчала чья-то внушительная филейная часть в до боли знакомых диагоналевых галифе.
– А где Попович?
– ахнул Раульчег, отступая к двери, уж кого-кого, а Фидельчега он узнал бы под любым, даже самым неожиданным углом.
– Лунатики украли. – недобро сострил Фидельчег, поворачиваясь к Раульчегу передом, а к холодильнику задом.
– Ты до чего, ковырять тя некому, женщину довел!
– А чо я такого сделал-то?
– хорохорился Раульчег.
– Ну, сели с мужиками, ну, выпили, с кем не бывает… Я офицер, в конце концов, или не офицер? – гордо закончил он, демонстрируя Фидельчегу юбилейную алюминиевую медаль "Двадцать лет советскому служебному собаководству", котрую самым наглым образом умыкнул из металлолома, собраного юными пионерами.
Но Фидельчег с такой постановкой вопроса был не согласен. Критически осмотрев зарвавшегося братца, он пришел к выводу, что Раульчег скорее выхухоль, чем офицер, и потому его следует вывернуть мехом наружу, чем он, Фидельчег, немедленно и займется.
– Не имеешь права!
– тонко завыл Раульчег.
– Нету таких законов, чтоб живого человека наизнанку выворачивать! – и, улучив момент, рысью метнулся в ванную.
А Фидельчег сказал, что Раульчег двоечник, ничему-то его в академии не выучили. Он же теперь на осадном положении, и Фидельчег его с большим удовольствием уморит голодом до полной капитуляции. И в подтверждение своих намерений громко зачавкал останкинской колбасой из космонавтского холодильника.
А Раульчег сказал, что патриа о муэрте! И даже стал царапать эту бессмертную фразу на на поповическом кафеле, чем только приблизил свой смертный час, ибо кафель в санузле был финский, дефицитный, и космонавт Попович вовсе не собирался жертвовать им во имя какой-то советско-кубинской дружбы.
Впрочем, дразнящий запах останкинской колбасы туманил раульские мысли почище иприта, поэтому, нацарапав первые две буквы,
Раульчег утомился и стал готовиться к почетной сдаче.Тут громко хлопнула входная дверь. Это вернулся космонавт Попович.
– Принес!
– радостно доложил он, звякая в коридоре стеклотарой.
– Оооотакая очередина! – и они с Фидельчегом прошлепали на кухню дегустировать ценное приобретение, а Раульчег сидел в ванной и страдал от мировой несправедливости.
– Нечестно!
– вопил Раульчег.
– Все товарищу Терешковой скажу! – и даже попытался высадить дверь плечом, но оказалось, что подлый Фидельчег загодя припер ее снаружи чем-то тяжелым. А в скором времени и воплей Раульских стало не слышно, потому что Фидельчег с Поповичем быстро дошли до той кондиции, когда принято петь про космические карты. С учетом того, что в детстве по фидельским ушам потопталось стадо муравьедов, это было ушераздирающее зрелище, и Раульчег, которого муравьеды миновали, чуть не помер в корчах.
– Фашисты!
– всхлипывал он.
– Хоть колбасы оставьте, сволочи! – но сволочи Раульчега игнорировали, потому что переключились на «Интернационал».
Наконец, космонавт Попович решил, что ему пора в душ. Он долго, пыхтя, убирал фидельские баррикады и, выломав в итоге дверь, обнаружил внутри злого и голодного Раульчега.
– О! Раульчег!
– удивился космонавт Попович, глядя на Раульчега прозрачными глазами.- А где лунатики?
– Будут тебе лунатики.
– свистящим шепотом пообещал Раульчег.
– Щас вам всем такие лунатики будут, не обрадуетесь!
– и побежал к телефону ябедничать, но аппарат уже был занят Фидельчегом, который репетировал в него решительное объяснение с товарищем Терешковой по поводу всего происходящего.
– Товарищ Терешкова!
– мужественно говорил Фидельчег, сжимая трубку, как пролетариат - горло мировой буржуазии.
– Валентина этосамое... как вас там... Владимировна! Вы определитесь, в конце концов, вы женщина или космонавт?
– Товарищ Кастро!
– отвечали на том конце провода, это был диспетчер таксопарка.
– Вы там тоже определитесь уже наконец, куда едем-то?
– А куда едем?
– заволновался Фидельчег, поправляя воображаемые микрофоны.
– Куда мы вообще катимся от светлых идеалов марксизма?
– Все на борьбу с пьянством и безобразием!
– агитировал космонавт Попович, ёжась под неработающим душем, потому что воду, как это часто случается зимой, опять отключили. И они уже победили пьянство чуть менее, чем полностью, но тут подъехало такси, и Фидельчег ушел склонять водителя примкнуть к освободительному движению в странах третьего мира.
Поэтому Терешковой снова звонил Попович.
– Сокол, Сокол, я Звезда!
– икая, докладывал Попович.
– Видимость ноль, идем по приборам, привет лунатикам!
– Звезда ты, Паша, с ушами.
– горько констатировала Валентина Владимировна и пошла заступать на вахту у подъезда.
Каково же было ее удивление, когда из прибывшего такси бодро выпрыгнул трезвый и, как следствие, злой Раульчег.
– Вот, пжалста.
– саркастически прокомментировал он, выгружая из салона что-то большое и тяжелое и закутанное, вдобавок, в поповичеву шинель.
– Символ кубинской революции, одна штука, состояние кошмарное! Получите и распишитесь.
А Фидельчег, это был он, сказал, что ни фига не кошмарное. Потом он стряхнул Раульчега в снег и относительно твердым шагом проследовал к товарищу Терешковой.