Утро
Шрифт:
– Ну, в добрый час! Поехали! Давай греби! Показывай свое умение!
Аслан с трудом вытаскивал тяжелые весла из воды и енова глубоко опускал их. Он затрачивал много сил, обливался потом, а лодка почти не двигалась с места. Лодочник рассердился:
– Нет, так не пойдет! С тобой много не заработаешь. Дай-ка весла!
Греб он мастерски. Крепкие мускулы так и пружинились под тоненькой косовороткой. Лодка, послушная опытной руке, стремительно скользила по легкой ряби. Весла, как крылья птицы, легко, не поднимая брызг, взлетали вверх и, описав в воздухе дугу, разрезали воду. С каждым взмахом
– Видал?
– спросил лодочник Аслана.
– Знай, что хозяин не зря платит мне жалованье.
"Так... значит, лодка не его", подумал Аслан, внимательно, изучающим взглядом наблюдая за ловкимя движениями лодочника.
– Привычка, - заметил он невозмутимо.
– Привычка, ты говоришь?
– обиженно сморщил лоб лодочник.
– Нет, дружище, надо душу вложить в это дело. Душу! Понимаешь? Вот так!
– и он снова взмахнул веслами.
Через некоторое время Аслан сел на его место. Они находились уже в открытом море, и лодка двигалась быстрее. Стало прохладнее, и пассажиры с наслаждением подставляли лица легкому морскому ветерку.
Скрывая усталость, Аслан усиленно работал веслами, но, сколько ни старался, не мог достичь той легкости, с которой греб долговязый лодочник. Сделав широкий полукруг, они повернули к берегу.
– Когда лодка ударилась носом о пристань, Аслан в последний раз вытащил вэс-ла из воды и с облегчением взд'охнул. Рубаха на нем взмокла от пота.
И еще теперь, когда он сидел дома за столом и чистил револьвер, он продолжал чувствовать боль в пояснице. "Так едва ли дотянешь до Баилова, - с огорчением подумал Аслан и решил с завтрашнего дня приняться за серьезную тренировку.
– Где бы только достать лодку?"
– Аслан!
– вдруг услышал он детский голос.
Аслан выглянул в окно. Не заметив в темноте никого,
он спрятал вычищенный и собранный револьвер в карман и вскочил на ноги.
– Кто это меня спрашивает, мама?
– спросил он, выйдя из комнаты в кухню.
В дверях показался мальчик.
– Аслан пойди-ка сюда, - позвал он. И когда Аслан вплотную подошел, мальчик тихо шепнул ему на ухо: - Дядя Мешали ждет тебя. Сказал, чтобы одной ногой был здесь, а другой там!
Обеими руками натянув папаху покрепче на голову, Аслан выскочил из дому и со всех ног бросился вниз с пригорка. Мальчик едва поспевал за ним. Спотыкаясь и падая, он бежал вдогонку за Асланом. Аслан долго стучался к Азизбековым.
– Кто там?
– наконец спросила тетушка Селимназ,
высунув голову в окно.
Уличный фонарь не горел, и в темноте она не видела, кто стучится. Узнав ее по голосу, Аслан подскочил к окну.
– Добрый вечер, тетушка. Дядя Мешади дома?
– Это ты, Аслан? Сейчас открою, сынок, - ответила она.
Улица еще была полна пешеходов. Молодежь шумной ватагой возвращалась с вечерней прогулки. Кто-то тянул высоким тенором:
Печалью сердце сожжено, счастливое когда-то сердце.
Свободой гордое вчера, заботами объято сердце.
Тетушка Селимназ отперла дверь.
– Заходи, сынок, заходи, - тихо сказала она.
– Мешадибек давно тебя дожидается.
Азизбеков, в расстегнутой косоворотке и с засученными по локоть рукавами, обмахиваясь газетой, как
веером, прохаживался по комнате, окна которой выходили во двор. На столе стоял недопитый стакан чаю и лежало несколько листков, исписанных крупным, размашистым почерком.Пожимая Аслану руку, Азизбеков сказал:
– Как ты ни утомлен, я не приглашу тебя сесть и не предложу стакан чаю. Сейчас дорога каждая минута. Выслушай меня внимательно. В Биби-Эйбате убили нашего друга Ханлара...
Тетушка Селимназ, стоявшая в дверях, не могла сдержаться и всплеснула руками.
– Нашего Ханлара, сынок? Этого красивого парня? Какое горе! Как же это случилось?
– Мама, я тебе все расскажу, только позже...
– чуть нахмурившись, перебил ее расспросы сын.
Опечаленная Селимназ прошла в другую комнату. Все еще не выпуская руки Аслана из своей, Азизбе-ков продолжал:
– Об этом надо будет сообщить сегодня же ночью, если не всем рабочим, то по крайней мере членам партийной организации. А те, в свою очередь, пусть сообщат остальным.
– Азизбеков подошел к столу, взял исписанные листки и, просматривая и перебирая их, продолжал: - А вот эти листочки надо вручить наборщику Гусейнкули. Во что бы то ни стало. Передашь на словах, чтобы этой же ночью отпечатал экземпляров шестьсот - семьсот. Рано утром они должны быть расклеены на улицах. Если Гусейнкули не окажется в типографии, забежишь к нему на дом. Отдать нужно лично ему в руки. Надо, чтобы к четырем-пяти утра были обязательно готовы. Иначе не поспеть расклеить и доставить на заводы, фабрики и промысла.
Аслан снял папаху, вложил в нее аккуратно сложенные листки и, снова нахлобучив ее на голову, заторопился к выходу.
– Не сомневайтесь, дядя Мешади, - сказал он уже на ходу.
– Все будет выполнено.
Спустя несколько минут после ухода Аслана в комнате показался Рашид.
– Братец, - начал он прямо с порога, - я знаю, что ты устал. Я знаю, что не даю тебе отдохнуть. Но я вынужден...
Пошатываясь, он нетвердыми шагами подошел к двоюродному брату. Из-под разорванной шелковой рубахи виднелось голое тело. Густые волосы на голове были взлохмачены. На лице выделялись кровоподтеки.
Мешадибек подумал сначала, что Рашид, по обыкновению, пьян, но что-то такое горькое и недоумевающее было в его блуждающем взгляде, что Мешади порывисто шагнул к нему.
– Что с тобой, Рашид? Кто это так тебя разукрасил?
Рашид всхлипнул и, разом обессилев, как мешок, опустился в кресло.
Мешади ласково наклонился к нему.
– Что это, мой дорогой? Неужели тебя избили?
Рашид все еще не мог прийти в себя. То, что стряслось с ним часа два-три назад, представлялось ему кошмаром.
– Нет, не могу поверить, что это было на самом деле, с горечью говорил он.
– Ужасно! Ужасно! Для чего же рождается на свет человек? Для того ли только, чтобы делать гадости, убивать, губить себе подобных? Ты всегда говорил, брат, что человек - украшение земли. Какое же это украшение? Я влюбился в девушку. Ее отец армянин. Но неужели от этого она стала хуже? И чем можно доказать, что религия Магомета лучше других религий? В чем ее преимущество?
Рашид облизал пересохшие губы. Он весь горел. Содрогаясь, он навалился грудью на стол.