Утро
Шрифт:
Как-то утром, когда Байрам сидел, обхватив руками колени, и, погруженный в свои размышления, глядел безразличным взглядом на клочок неба, разделенного решеткой на правильные квадратики, дверь камеры со стуком растворилась. Показался надзиратель. В руках у него был сверток.
– Молись своему Аллаху за то, что послал тебе богатых родственников, снисходительно улыбнулся он.
– Вот эти дары они прислали. Здесь, в этом свертке, все, что желаешь... кроме водки. Словно опасаясь, что его услышат, он оглянулся и, подойдя еще ближе, добавил шопотом: - Друзья шлют тебе привет. Все живы и здоровы. Просят не тревожиться за них.
Думая, что надзиратель хочет подловить его, Байраи возразил:
– У меня нет друзей!
Намекая на полученное им щедрое вознаграждение, надзиратель похлопал рукой по пухлому карману своих шаровар и сказал:
– Не поскупились. А для добрых людей - и я добрый. Кто они, твои друзья и товарищи, я не знаю и не хочу знать. Мне до них нет дела. Эту же посылку принесла жена Мардана - Сэлиме. Если принесут еще - обязательно получишь, я им обещал...
Байраму все еще не верилось. По правде сказать, он терпеть не мог этого надзирателя. Только вчера вечером он слышал, как кричал избиваемый надзирателем арестант. И когда надзиратель с наглой улыбкой хлопал себя по карману, у Байрама зачесались руки - с удовольствием стукнул бы по сытой роже, ногами бы затоптал, - отомстил за того избитого человека.
– Что вытаращил буркалы? Я правду говорю, - и, будто прочитав мысли Байрама, надзиратель попятился к двери.
– Садись, покушай. Сейчас принесу тебе водички. А то, может, чайку захватить?
– Не надо, - сухо ответил Байрам и отвернулся. И только когда надзиратель захлопнул за собой дверь, он развернул сверток. В нем было несколько лепешек, большой кусок вареного мяса, немного сыру и масла и кучка сахару. Байрам сразу же решил, что передачу послал Мешади. Точно такие лепешки пекла тетушка Селимназ. "Значит, он не в тюрьме", - подумал Байраи и облегченно вздохнул.
Теперь через каждые два-три дня тот же надзиратель входил со свертком к Байраму и каждый раз называл имя жены кого-нибудь из заводских рабочих.
Прошла еще неделя, и следователь снова вызвал к себе Байрама.
– Бессмысленно, глупо упираться, - начал он.
– Не понимаю: чего ты этим хочешь добиться? Только лишние мучения тебе и пустые хлопоты мне. А жаль... Признался бы, смягчили бы меру наказания.
Тихий Байрам вдруг рассвирепел и перешел в наступление:
– Я сказал все, и добавлять мне нечего. И если так будет продолжаться, я подам жалобу на имя царя!
– Ты что, оплеух захотел?
– пригрозил следователь.
– Ну, меня не изобьешь!
– крикнул Байрам и, вспомнив избитого арестанта из соседней камеры, кинулся с поднятыми кулаками на следователя.
Тот отпрянул назад, побледнел и, подергивая плечом, крикнул:
– Взять его! В карцер!
Так Байрам узнал новое слово. Его привели в темное и сырое помещение. В сутки здесь давали кусок хлеба и немного воды в глиняном кувшине. Обозленный Байрам жалел: "Надо было выбить зубы этому злодею".
Через два дня пришел стражник в сопровождении надзирателя. Они должны были куда-то вести Байрама. Когда он, пошатываясь выходил из карцера, стражник сильно толкнул его в спину. Байрам потерял равновесие и растянулся на цементном полу. Железные кандалы больно защемили ноги. Невзвидев света от боли и унижения, Байрам поднялся и наотмашь ударил стражника кулаком
в висок. Как подкошенный, тот рухнул на пол. Надзиратель и прибежавшие тюремщики набросились на Байрама, избили его и приволокли к начальнику тюрьмы. Узнав о случившемся, начальник приказал: - В карцер, на пять суток!Снова Байрама заперли в мрачном, сыром и тесном помещении. Хотя с потолка свисала малюсенькая керосиновая лампочка, но ее никогда не зажигали. Несмотря на мучительные неудобства и боль в ногах, Байрам стойко перенес эти пять суток, после чего его вернули в прежнюю одиночку. Вскоре в дверях показался надзиратель, который приносил передачи.
– И каким только местом ты думаешь?
– спросил он сразу же.
– За избиение стражника тебе прибавят самое малое пять месяцев тюрьмы.
– Жалею, что не задушил этого изверга, - мрачно процедил Байрам.
– Тебе есть передача. Надо дождаться удобной минуты, - шепнул надзиратель и ушел.
Он принес сверток уже вечером. Но Байрам не хотел ни еды, ни лакомств. Во рту была противная горечь. Его трепала лихорадка. Он ослабел в сыром карцере, у него начинался приступ лихорадки. Всю ночь Байрама бросало то в жар, то в холод. Изнемогая, он добрался до "глазка" и окликнул часового, который, стуча тяжелыми сапогами, прохаживался взад и вперед по коридору. Доктора, - попросил Байрам.
В ответ он услышал смех. Это показалось Байраму странным. "Чего хохочет этот дурак?" - подумал он. И некоторое время подождал. Поняв наконец, что он напрасно дожидается сочувствия и помощи, он снова растянулся на матраце и забылся тяжелым сном.
Вдруг он увидел: жена его, Гезал, в грязных лохмотьях, едва прикрывающих голое тело, ходит по дворам и просит милостыню. Со всех сторон к ней несутся злые деревенские псы. Они мигом окружают несчастную Гезал и начинают рвать ее тело. Байрам спешит на выручку, но тяжелые железные кандалы не дают ему сделать ни шагу. Растянулась в дорожной пыли Гезал. Она стонет, зовет жалобным голосом, но никто не идет на помощь, Байрама душит злоба. "Эй, хозяева! Люди! Отгоните своих бешеных псов!" - кричит он во весь голос и просыпается от собственного крика. Пот льет с него ручьями. Дышать тяжело. Обессиленный лихорадкой, измученный кошмарами, Байрам снова зовет часового.
– Доктора...
Открывается узенькая щель в двери, показывается незнакомое лицо.
– Скоро поверка. Тогда и скажешь надзирателю. Видно, это был не тот стражник, что хохотал раньше.
"Этот лучше, чем тот", - подумал Байрам и попытался встать. Но в глазах у него потемнело, и он рухнул на постель.
Во время утренней поверки он не мог подняться. Дежурный надзиратель зашел к нему в камеру.
– Это ты, что ли, требуешь врача?
– спросил он с издевкой.
Байрам вспылил:
– Я знаю здешние порядки, сын глупца. Зови доктора!
Из сказанного Байрамом надзиратель разобрал только одно слово: "доктора". Круто повернувшись на каблуках, он ушел прочь, со всего размаху хлопнув тяжелой дверью. Тюремный врач хотя и явился, но от этого Байраму не стало легче. В больницу его не перевели.
– Пустяки, поправится и здесь, - заключил врач и, указывая на не тронутый еще Байрамом сверток с передачей, добавил: - Лучшее лекарство хорошее питание!
Врач показался Байраму таким же бессердечным, злым и неумолимым, как и все, кого он видел здесь.