Таёжка
Шрифт:
– Что так?
– Освободили. Переутомился умственно.
– А-а, - сказал Федя.
– Понимаю. А за что?
– Долго рассказывать.
– А у меня, брат, рассказ короткий. Свалял дурака, ушел из шестого, а теперь локти кусаю. Думал: много ли грамоты надо, чтобы баранку крутить? А выходит - понадобится. Не через год, так через пять. Я вот в вечернюю подался. Как вы смотрите?
– Как, нормально смотрим, - сказал Мишка. Федя вздохнул:
– Трудно. Как сделаешь до Озерска три рейса, так в глазах цветные кружева плывут. Учти, Михаил...
На
Недалеко от деревни Федя остановил грузовик и выскочил из кабины. Вернулся он с пучком распустившейся вербы.
– Вот, - сказал он, улыбаясь, и протянул вербу Таёжке.
– Держи!
Серые, с желтым цыплячьим пушком шарики щекотали лицо, и Таёжка жмурилась от удовольствия. Верба пахла снегом, талой водой и ещё чем-то особенным, что рождается в предвесенней тишине леса.
...К вечеру они добрались до зимовья. Василий Петрович ещё не вернулся из тайги. На столе, сколоченном из горбылей, лежала записка:
"Сварите что-нибудь поесть. Продукты в погребке. Я буду часов в семь. Отец".
– Наверное, с утра ушел. Ишь как выстыло.
– Мишка дохнул, изо рта у него вылетел парок.
– Тащи еду, а я пока печку растоплю.
Таёжка вышла наружу. За бором садилось большое красное солнце, и бор стоял, весь облитый его сиянием. Вершины дальних гольцов проступали четко и резко, будто нарисованные. Тишина кругом стояла такая, что слышно было, как с окрестных сосен, вздыхая, сползает снег.
"Заколдованный лес, - Подумала Таёжка.
– Вот-вот на тропу выйдет Снежный Король и скажет: "Загадывай желание, и я исполню его". А мне ничего не надо. Только чтобы скореё приехала мама".
По скользким ступенькам она спустилась к погребку и толкнула обледеневшую дверь.
"Не трогай... Сплю-ю", - прохрипела дверь.
– Я быстро, - сказала Таёжка виновато и, пугаясь, вошла в полутемный погребок.
В корзине, выстланной соломой, она нашла двух куропаток. Куропатки промерзли и стукались друг о друга, как деревянные.
В избушке уже топилась печь.
– Ощипывать будешь ты, ладно?
– Таёжка подала Мишке куропаток.
– Я боюсь.
Мишка буркнул что-то насчет бабских нервов, взял куропаток, нож и вышел. Таёжка поставила на печку ведро со снегом и посыпала сверху солью, чтобы быстреё таяло.
Через полчаса стало тепло. От ведра поднимался вкусный мясной дух. Таёжка едва поспевала сглатывать слюнки. Печка раскалилась, по бокам её забегали темно-красные искры. Отблеск огня лежал на Мишкином лице, и оно тоже было красным.
– Ты сейчас как индеёц, - сказала Таёжка.
– Только волосы белые.
Мишка посмотрел на неё и фыркнул:
– А ты Золушка. Вон весь нос в саже.
На дворе заскрипели шаги, и в зимовье в клубах молочного пара вошли Василий Петрович и Семен Прокофьич Каринцев, директор леспромхоза. В избушке сразу стало тесно, запахло полушубками и табаком.
–
Привет тебе, мой скит убогий!– сказал Василий Петрович, снимая патронташ и раздеваясь, - О-о, суп по-царски, с куропатками! А, Прокофьич?
Каринцев потянул воздух носом и зажмурился.
– Картошку, вермишель клали?
– спросил Василий Петрович, подсаживаясь к огню.
– Все в порядке, - сказал Мишка.
– Только меня из школы выгнали. До понедельника.
– Весьма похвально. А с чего ты вдруг разоткровенничался?
– Как - с чего? Вы меня на воспитание возьмете. В тайгу. Я вот и ружье прихватил.
– Нет, брат, зимняя тайга не для пацанов. Летом - другое дело. Всегда будем рады.
– До лета ещё семь раз помрешь, - пробормотал Мишка.
– Ничего. Доживешь как-нибудь.
Василий Петрович зачерпнул ложкой из ведра и объявил, что суп готов.
После ужина Семен Прокофьич, молчавший до сих пор, сказал:
– Приказ-то не отменили. Что делать станем, Петрович?
– Придется ехать в край. Временщики чертовы! Вырубить такой массив кедра это уже не головотяпство, а вредительство!
– А почему его нельзя вырубать?
– спросила Таёжка.
– Ну-ка, Михаил, лесной человек, разобъясни ей, - сказал директор, поглядывая на Мишку. Мишка пожал плечами.
– Тут и дитю ясно. Кедр - самое дорогое дерево в тайге. Хвойная мука для скота - раз.
– Мишка загнул палец.
– Кедровое масло - два. Халву и начинку для конфет делают - три. Из древесины всякие там шкафы, которых моль боится, - это уже четыре. Камфара, спирт, канифоль... Ну и все, кажись, Василий Петрович?
Василий Петрович засмеялся:
– Видишь, Таёжка, целая лекция. Но и это не все. Кедр - золотое дно. От него не остается никаких отходов. Из опилок получают эфирные масла, даже скорлупа не пропадает.
Тут удивился даже Мишка:
– Ну уж, скорлупа?
– Точно, брат. Из неё делают такую штуку - фурфурол называется. Он идет на приготовление пластмасс. А карандаши, которыми вы пишете, а целебные бальзамы из живицы! Тут уж Михаилу придется разуваться : на руках-то пальцев не хватит. И вот такое богатство мы не бережем!
– Морду за это бить надо!
– мрачно сказал Мишка.
– Бить морду - не метод, - покачал головой Василий Петрович.
– Надо доказать словом и делом. И мы докажем, даже если придется дойти до Москвы.
"И дойдет, - подумал Мишка, глядя в лицо Василия Петровича.
– Куда хочешь дойдет, не поступится".
– Ну, мужики, я по-стариковски, на покой, - сказал директор.
– Поясницу чтой-то ломит, не завьюжило бы завтра.
– А мы вот сейчас выйдем да посмотрим.
– Василий Петрович поднялся.
– Кто со мной перед сном прогуляться?
Вышли все, кроме Семена Прокофьича.
Небо было чистое и походило на глубокое озеро, в котором плавали и зеленовато светились острые льдинки - звезды. Под ногами звезд было ещё больше: серебряных, чутких и певучих.