Таёжка
Шрифт:
Весна! Весна!
Как воздух чист,
Как ясен небосклон!
И тут все девчонки сорвались вдруг с кроватей и в одних рубашонках принялись отплясывать какой-то невиданный танец.
Весна! Весна!
Как воздух чист,
Как ясен небосклон!
Своей лазурью голубой
Слепит мне очи он!
– хором вопили девчонки.
На мужской половине заспанные "строители" поднимали головы с подушек и ошалело переглядывались. Потом и они заразились буйным весельем, царившим за стенкой. В одну минуту интернат стал похож на сумасшедший дом.
Вошел Сим Саныч и,
– Крокодилы! Удавы! Зулусы! На зарядку!
– Крокодавы! Увылы! Лузусы!
– гоготала мужская половина.
Наспех одевшись, выбегали во двор, встречались с девчонками, толкали их в сугробы, натирали снегом носы и от избытка сил вопили на разные голоса.
Наконец Сим Санычу кое-как удалось навести порядок, и вся орава помчалась по знакомой тропинке - до Сосновой просеки и обратно. Так было круглый год. Зарядка отменялась лишь в самые лютые морозы.
Первым, как всегда, прибежал Мишка Терехин, последним, сзади всех девчонок, - Генка Зверев.
– Опять лень одолела?
– спросил его Сим Саныч. Мишка, натирая лицо снегом, усмехнулся:
– Он бы и первым, Сим Саныч, прибежал, да по дороге в соплях запутался.
Генка шмыгнул носом и бросил на Мишку свирепый взгляд.
– Батюшки, ой, напугал!
– издевался Мишка.
– Строиться! В столовую!
– скомандовал Сим Саныч.
Столовая помещалась в нижнем этаже школы. Это был обыкновенный класс с двумя кухонными плитами, возле которых на переменах всегда отирался Генка Зверев.
Аппетит у Генки был, как у молодого поросенка. Если на кухне ему ничего не перепадало, он ходил по классам и выменивал на еду рогатки собственного производства. А рогатки он делал удивительные - дальнобойные, со специальным оптическим прицелом. Ворону из них можно было сбить за сорок шагов. Менялись с Генкой охотно, особенно в младших классах. Так что жил он, как правило, припеваючи и вплоть до отбоя ходил с набитым ртом.
ШУРКА МАМКИН
Учителя ботаники в Озерской школе не любили. Был он лыс, сухопар и крайне обидчив. За глаза его звали Рибой. Он не выговаривал "ы" после "р". "Крыло" У него звучало как "крило", а "рыжий" - как "рижий". Поэтому про него сочинили дразнилку:
На высокие гори
Залезли вори
И украли рибу.
Сегодня Риба, как обычно, расхаживал между рядами и бубнил:
– Размножается львиный зев семенами и черенками. Посев делают в марте-апреле. Записали? Сеянцы пикируют в ящики, в грунт парника или на гряды... Зверев, перестань витать в облаках... Окраска цветов двухцветная и полосатая.
Мишка, прикрывшись учебником ботаники, рисовал в тетради двухцветных полосатых львов. Один из львов сладко спал, другому челюсти сводила зевота. Из пасти у него тянулась надпись: "Ох-хо-хо, помираю со скуки, товарищи!"
Когда рисунок был готов. Мишка пустил его по классу. По рядам покатился смешок. Риба насторожился и подозрительно оглядел ребят. Все с тревогой следили за Шуркой Мамкиным, который без опаски разглядывал рисунок. Наконец Шурка хихикнул, и Риба бросился к нему.
– Мамкин, дай сюда бумагу!
Шурка зажал рисунок в кулак и спрятал руки за спину.
– Дай бумагу!
Надо
было выручать Шурку. Мишка нащупал в парте клетку и осторожно открыл дверцу.– Мамкин, последний раз говорю!
И вдруг над головой ребят взвился снегирь. Он ошалело заметался по комнате, натыкаясь на стены и отчаянно треща крыльями. Класс зашумел, захлопал крышками парт, заулюлюкал. Бедный снегирь взлетел под самый потолок и уселся наконец на шкаф.
– Хулиганы!
– закричал потрясенный учитель и вновь накинулся на Шурку: Бумагу!
Шурка показал ему пустые руки.
– Ах, так! Ну погодите!
– Риба помчался за Сим Санычем.
В это время прозвенел звонок, но никто не двинулся с места. Ждали Сим Саныча. Он пришел один, и глаза у него были узкие, как бритвы. Шумно дыша, Сим Саныч сел на стол.
– Ну?
– сказал он.
– Ну, всё. Обормоты несчастные.
– Потом добавил усталым голосом: - У кого бумага?
Класс как в рот воды набрал. Взгляд Сим Саныча пробежал по лицам ребят и остановился на Генке Звереве. Генка сглотнул слюну и поежился. Сим Саныч поднялся, подошел к нему и, глядя в окно, молча протянул руку. Генка, весь красный, порылся в карманах, достал пятак и положил Сим Санычу на ладонь. Сим Саныч покосился на монету, повертел её в пальцах и спрятал в карман. Потом снова протянул руку.
Генка посмотрел на него страдальческим взглядом и отдал рисунок.
– Кто рисовал?
– спросил Сим Саныч.
– Я, - сказал Мишка.
– А снегиря?
– Тоже я.
– Отлично! Терехин и Мамкин исключаются из школы на неделю.
Сим Саныч вышел, хлопнув дверью.
– "Люблю грозу в начале мая", - бодрым голосом сказал Мишка и посмотрел на товарища по несчастью.
– Да ты что?
На лице Шурки было такое отчаяние, что Мишка испугался.
– Что с тобой?
– повторил он.
– Подумаешь, на неделю исключили.
Шурка молчал, узенькие плечи его вздрагивали, а по щекам горохом катились слезы.
– Нюня!
– грубо крикнул Мишка, потому что чувствовал себя виноватым. Кисель клюквенный!
До конца уроков Шурка сидел как пришибленный и все всхлипывал. Когда расходились по домам, он зачем-то побрел к реке.
Таёжка подошла к нему и взяла за рукав:
– Погоди. Тебе же не в ту сторону. Иди домой.
– Нельзя мне домой. С меня мать всю шкуру спустит.
– Хочешь, я с тобой пойду и скажу, что ты не виноват?
Таёжка заглянула в мокрые Шуркины глаза.
– Нет, что ты!
– почему-то испугался Шурка.
– Не надо, я не хочу!
Но Таёжка решительно тряхнула головой.
– Пойдем, говорю!
У ворот своей избы Шурка замялся.
– Тай, только у нас дома... не тово. Ребятишки, будь они неладны...
Едва переступив порог, Таёжка все поняла: Шурка стеснялся вести её к себе домой. Большая сиротливая комната встретила их враждебным молчанием. На Таёжку настороженно глядело пятеро ребятишек, мал мала меньше. В углу, на облупленной деревянной кровати, лежал мужчина с желтым, заострившимся лицом. Когда Таёжка с Шуркой вошли, он даже не пошевельнулся. Глаза его были закрыты, и живыми казались только руки. Руки были тяжелые и грубые, с крутыми темными венами...