Спектакль
Шрифт:
Мама пошла в свою спальню, откуда через несколько секунд вышла с сумкой для покупок.
Затем она закрыла дверь в спальню на замок.
Сердце Натали охватила печаль: мама не запирала дверь столько лет.
Молчание легло между ними, как пропасть, в которой было больше вопросов, чем ответов, и которую ни одна из них не хотела пересекать. Мама вздохнула с досадой и усталостью, а потом объявила, что уходит по делам. Натали попросила ее отправить письмо Агнес. Мамин взгляд надолго задержался на конверте, и Натали подумала, что она, наверное, думает: что же Натали там написала, какие семейные секреты разболтала?
Когда
Она отошла от окна и ощутила, как в горле собирается комок. За ним последовали слезы. Их было так много, что она отправилась в свою спальню и стала плакать в подушку, рыдая, пока нос не заложило, а лицо не опухло.
Когда она выплакала все, что могла, а может, и больше того, то заснула. Проснулась с раскалывающейся головой и лежала, гладя Стэнли. Мама все еще не вернулась домой. Хорошо: мама подумает, что в ее отсутствие Натали ходила в морг и в редакцию.
Она призадумалась, чем сейчас могла заниматься Симона: была ли в клубе или, может, спала, потому что у нее «вампирские часы». Симона могла прямо в данный момент есть виноград, может, вместе с Луи, который наверняка рассказал ей, что Натали ходила к гипнотизеру. А возможно, Симона была с какой-нибудь девчонкой, с которой подружилась в клубе, на замену ей. Вскоре, когда Натали прошлась по всем вариантам того, как Симона могла проводить день, она задремала снова.
Так и прошел остаток дня – в туманных переходах между сном и явью. Она вспомнит потом, как мама подходила и целовала ее в лоб сразу после заката.
Головная боль утихла к утру, и это было хорошо, учитывая, что это был первый день, когда Натали полагалось вернуться к работе репортером в морге после почти недельного перерыва.
Съев немного фруктов на завтрак, она облачилась в свою мальчишескую одежду и ушла. Но забыла завязать шнурки на одном ботинке и споткнулась, перелетев последние ступеньки лестницы. Итогом были потянутая лодыжка и сводящая с ума заноза (благодаря перилам) в ладони. Сводящая с ума – потому, что она так и не смогла ее вытащить, хоть и вернулась домой за маминой иголкой и ковыряла ею, пока ехала в трамвае. И попробовала достать ее снова, стоя в очереди в морг.
Она ненавидела занозы, в отличие от кровавых мозолей, которые ей почти нравились. Они ее интриговали, потому что было довольно захватывающе, что можно проткнуть свою кожу иголкой и выпустить кровь, не почувствовав боли. Но занозы просто раздражали.
– Нет ничего хуже, да? – сказал кто-то хрипло. Высокая красивая женщина со смоляными волосами показала на руку Натали. – Мой кавалер постоянно сажает себе занозы.
– Я правша, и приходится доставать ее левой рукой. Ужасно неудобно.
Женщина поправила волосы, которые лежали венцом на ее голове, и улыбнулась.
– Хотите, помогу вам?
– Нет, спасибо, – ответила она. Что-то в поведении этой женщины отталкивало: как будто знакомое и в то же время фальшивое.
Натали продолжала ковырять и наконец зацепила кончик занозы, уже пересекая порог морга. Закончив доставать упрямую щепку, она врезалась в мужчину, стоявшего впереди нее, из-за чего он выронил свою газету.
– Je suis desolee [16] , – сказала она, нагибаясь, чтобы собрать разлетевшиеся
страницы. Неуклюже передавая их ему, она заметила иллюстрацию на верхней половине газетного листа.16
Извините (фр.).
Карта Таро с мужчиной и женщиной, над которыми парил купидон: влюбленные. Она узнала эту карту, потому что она выпадала, когда Симона впервые делала себе расклад. И Симона трещала об этом целый месяц, уверенная, что это благоприятный знак для них с Луи, которым на тот момент она только восхищалась издалека.
«Темный художник прислал Таро», – гласил заголовок.
Натали поняла в это мгновение, что прошла между взглядами на заголовок и на витрину, что жертва номер четыре уже была там.
Так оно и было.
Бедняжка с оливковой кожей и темными волосами была порезана еще хуже других. Мирабель Грегуар с ее проломленным виском пока тоже оставили здесь. В видении Натали Мирабель толкнули и она упала на угол столика. У этой жертвы раны были на том же месте, где зияла рана Мирабель, а еще на горле и щеке, как и у других жертв.
Но они были глубже, сильнее, злее.
Желудок Натали сжался. Она потянулась в сумку, вынула сосуд с землей из катакомб и стиснула его с такой силой, что рука онемела.
Желание прикоснуться к стеклу, чтобы увидеть на несколько секунд случившееся, охватило ее.
«Ты пожалеешь об этом. Не делай этого. Помолись за девушку и пиши свою колонку. Это не твое дело».
Потребность прикоснуться становилась все сильнее, и Натали почувствовала, что дышит иначе.
«Может, я переборщила, или слишком рано сдалась, или совсем не как тетя Бриджит».
Каждый вдох был короче и меньше предыдущего.
Здесь было очень жарко, что странно, так как на улице жара была умеренной. Комната казалась набитой людьми под завязку, хотя их тут было не больше обычного.
В морге потемнело, будто черное облако надвинулось на здание и закрыло солнце, окунув все в тень, становившуюся все темнее и темнее…
Следующее, что помнила Натали, – это как она растянулась на холодном каменном полу, глядя в потолок. Трое, включая того мужчину, в которого она врезалась, и высокую женщину, заметившую занозу, стояли над ней. Женщина протянула руку.
– Вы упали в обморок. Как вы себя чувствуете?
Натали знала, что она наверняка залилась краской с головы до ног, потому что ей никогда, никогда еще не было так стыдно. Она приняла руку женщины и встала, очень осторожно, потому что хуже обморока мог быть только второй обморок сразу после первого.
– Мне полегчает, как только выйду на свежий воздух. Merci beaucoup [17] .
Натали опять посмотрела на стекло.
«Видения и так причинили достаточно вреда. Не надо».
Она сделала шаг и услышала, как что-то хрустнуло на полу.
Ее флакончик с землей из катакомб – разбит. Сухая земля разметалась по всему полу морга вперемешку с осколками стекла. Какая-то грязь для стороннего наблюдателя, но для нее – талисман и неожиданный источник успокоения. Сердце Натали упало.
17
Большое спасибо (фр.).