Чтение онлайн

Во время ужина Гала ссорится со своим дотторе. Она пытается дать ему понять, что она у него в последний раз, в то время как он ее убеждает переехать на Сицилию и стать его любовницей.

В конце концов, они оставляют все как есть, и второй раз за сегодняшний день занимаются любовью. Гала старается сделать все возможное, чтобы смягчить его разочарование, но он остается непримирим и уходит ночевать домой, к жене.

Гала остается одна в камере-изоляторе. Что ей еще остается делать? Он еще ей не заплатил. Ей даже не хватит лир на автобусный билет, чтобы доехать до центра города. Она ложится в постель и пытается заснуть. Только через час она вспоминает, что у нее нет с собой таблеток. Обычно Понторакс дает их ей, но, разозлившись, он забыл о них. Она зовет на помощь, но ее никто не слышит, потому что это крыло больницы не используется. Она уговаривает себя не волноваться и пытается поверить, что завтра все снова будет лучезарно. Так она засыпает, но час за часом ее преследуют демоны, которые слишком страшны и опасны, чтобы сражаться с ними здесь.

И всякий раз возвращается сцена: «Я хочу, чтобы ты стала моей женой», — говорит Понторакс. Он стоит на коленях на больничной койке.

— Ты уже женат, — говорит

Гала с состраданием.

Он медленно подымается. Аккуратно надевает пиджак. Его трясет от разочарования. Внезапно он выбегает в коридор.

— Я ломал и более сильных людей, чем ты! — выкрикивает он и закрывает железные двери снаружи на засов.

Перед вручением комната отдыха заполняется звездами. Я сижу, укрывшись ото всех, в своем кресле, меня уже укачало от проплывающих мимо бедер и блеска бриллиантов, как вдруг ко мне обращается худощавый мужчина. У него во рту толстая сигара, которую он не курит, из-за запрета на курение в Калифорнии, а только сосет. На нем смокинг и огромная ковбойская шляпа. Мужчина представляется как Филастус Хёрлбат. К моему большому удивлению он говорит по-итальянски — певуче и используя кучу архаизмов. Как все американцы, он приветствует меня так, словно мы с ним каждую пятницу в детстве вместе мылись в одной ванной. Сияя, он сообщает мне, что он — изобретатель «Снапорамы»! Я поздравляю его, не зная, о чем он. И пока он меня засыпает комплиментами и угощает трактатом о значительном влиянии моих фильмов на него в подростковом возрасте, я подаю знак Джельсомине, чтобы она пришла ко мне на помощь. Но она стоит на другом конце зала и разговаривает с Джеком Леммоном, [273] так что даже на отчаянные жесты, которыми начальник порта мог бы вывести на рейд морской танкер, она отвечает, только приветливо помахивая в ответ. Поэтому я любезно выслушиваю, как молодой Филастус Хёрлбат взял в школьной библиотеке городка Дриппинг Спрингс, Техас, экзмепляр «Il purgatorio» [274] и, прочитав его, приблизился к пониманию моего художественного языка, что объясняет, почему он предлагает мне бокал вина с таким апломбом, словно он в Зале заседаний городского совета в Сан-Джиминьяно [275] пытается переманить на свою сторону фракцию гиббелинов. [276] Если ему верить, то вся его жизнь была преддверием встречи со мной, и — восклицает он, словно мне достался крупный приз, — эта встреча произошла! Мне некуда уйти. Зал окружает сплошной ряд агентов безопасности, и единственный путь к бегству — это обратно по красной ковровой дорожке под прицелом камер. Я не подаю вида, что каждый день слышу подобное, и поднимаю бокал в честь этого великолепного события, словно разделяю его восторг. Тогда он снова заводит разговор о своей «Снапораме», и пока он продолжает трещать, я туманно припоминаю почтовое отправление, которое я отложил в сторону вместе с привычными письмами от навязчивых поклонников и прочих фанатов, чтобы в один прекрасный день приготовить на них барбекю. Так же, как и многие другие, он воспринял отсутствие реакции за поощрение и серьезно работал над своим проектом. «Снапорама» оказывается аттракционом в стиле хайтек, который будет располагаться в одном из огромных луна-парков, располагающихся вокруг всех крупных киностудий Лос-Анджелеса. Как и у всех аттракционов, у «Снапорамы» будет своя тема — кино, и в данном случае, мое кино. Такой аттракцион, если он будет построен, прокатит двадцать посетителей в минуту, тысячу двести в час в бешеном темпе по миру моих идей, при этом, согласно требованиям нашего времени, они три раза полностью перевернутся.

Я смотрю на Хёрлбата, словно только уже прослушав его рассказ, я перенес это испытание. Когда я без околичностей заявляю, что меня это не интересует, он настаивает, чтобы описать мне в красках свое безумное предприятие.

Весь спектакль начнется на Виа Венето, где посетители сядут на красные «Веспы». Насколько я понимаю, оттуда они отправятся в римские подземелья, где пронесутся по перпендикуляру через катакомбы и зигзагом между «Вакханалиями» [277] Петрония. Из переулков Венеции времен Казановы их катапультируют в Римини, где они по заснеженной площади въедут прямо в бордель. Они получат возможность прокатиться по борделю, над и под — всеми женщинами из моих фильмов, сделанными по последнему слову техники и не отличающимися от настоящих. Эти головокружительные американские горки закончатся на сияющих холмах гигантской реплики грудей Ла Сараджины, между которыми бедные посетители, в конце концов, рухнут в свободном падении, после чего их вместе с мотороллерами выкинет в фонтан Треви, и они с громким всплеском приземлятся в огромном пруду, где марчеллообразные юноши наконец снимут их с их «Весп». Таким образом, новое поколение, расхваливает Хёрлбат свой проект, сможет познакомиться с моим творческим наследием меньше, чем за три минуты.

— Три минуты, синьор? — говорю я, оскорбленно вскакивая с места.

— Всю свою жизнь я только тем и занимался, чтобы из этих нескольких минут создать все свои произведения. Я был бы просто ненормальным, если бы позволил все снова сжать!

По-видимому, я встал слишком быстро, потому что во время моей отповеди перед глазами у меня начинают мелькать звезды. Все кружится. Я хочу снова упасть в свое кресло, но по крику Джельсомины, доносящемуся с другого конца зала, я понимаю, что мне не удалось. Я в порядке, но вокруг меня снова паника. Среди тех, кто стоит, нагнувшись надо мной, в основном, адвокатов, требующих, чтобы я устроил процесс организаторам за плохо работающие кондиционеры, я уже не вижу лица Филастуса Хёрлбата. И потом, когда я, выпроводив всех, спокойно сижу с моей любимой, взявшись за руки, его тоже нигде не видно. Как я его напугал!

Гала просыпается в клинике. Она плохо спала. Первое, что она видит, это изумительный завтрак и свежую розу. Ярко светит солнце. Ничего не случилось, ночные страхи исчезли. И, тем не менее, это место продолжает ее угнетать.

Она провела достаточно времени в больницах за свою короткую жизнь.

Джанни не на что жаловаться. Она выполнила свое задание. Теперь она хочет выйти отсюда. Кроме того, ей нужны таблетки. Она снова кричит, сначала «привет», затем несколько раз «Понторакс!» Внезапно решимость оставляет ее. Она подходит босиком к двери. Хочет открыть ее, но не решается. Стоит, как парализованная.

Последние месяцы она часто так стояла, когда хотела поговорить со Снапоразом: у телефона, уставившись на аппарат, но не в силах поднять трубку и набрать его номер. Она знала, что он любит ее, но смертельно боялась узнать обратное. Так и сейчас: она уверена, что дверь не заперта, но не может себя заставить это проверить.

Только безумец хочет знать правду, если она может подтвердить его самые худшие опасения. Иллюзии предлагают гораздо больше возможностей.

Она слышит вдалеке, как сумасшедшие дергают металлические защелки своих камер-изоляторов. Их разочарование разносится по зданию. Оглушительно. Дребезжание засовов напоминает грохот моря. Шум нарастает, как волна.

Гала отскакивает назад, подальше от двери. Лучше ничего не знать и продолжать надеяться.

— Мне нужны мои таблетки! — кричит она. — Принесите мои таблетки!

Но уже слишком поздно. Волна обрушивается на нее сзади. Она чувствует чье-то присутствие. Ее голова дергается влево. Там она видит кроваво-красную подкладку плаща, захлестывающего ее.

— Да! — кричит она счастливо. — Да!

Словно в этом ее спасение.

Меня приглашают на подиум в последнюю очередь, словно добавляют крем в рогалик. В зале, где проходит вручение «Оскаров», показывают попурри из моих фильмов. Я вижу лишь их тени с обратной стороны экрана. Марчелло произносит хвалебную речь и называет имена тех мужчин, кому тоже выпала эта редкая честь: Чаплин, Кинг Видор, [278] Хичкок, [279] — все те, кем я безмерно восхищаюсь. Я чувствую, словно они стоят сейчас рядом со мной. Более того, дают мне руку и вытаскивают меня на сцену. Когда я выхожу на подиум, люди подымаются со своих мест и устраивают овации, которым не видно ни конца, ни края.

— Да садитесь же! — кричу я в зал, когда мне все это надоедает. — Чувствуйте себя, как дома! Мне единственному должно быть сейчас неловко.

— Это тебе, Снапораз, — говорит Софи Лорен, в руках у которой мой «Оскар».

Больше ее бюста меня всегда поражали ее мускулистые руки, которые и сегодня тоже обнажены.

— В знак признания одному из лучших рассказчиков белого экрана. Поздравляю! Можно тебя поцеловать?

— Ну конечно! — восклицаю я с таким энтузиазмом, что зал хохочет.

Затем я поворачиваюсь к публике. Я приготовил речь, но не хочу ее говорить.

Я проклинаю себя, потому что чувствую, как меня захлестывают эмоции. Для моей страны и моего поколения Америка и кино были синонимами. И теперь я стою здесь… Мое молчание провоцирует зал на вторые оглушительные овации. Я обрываю их и делаю то, что и все в таких случаях: начинаю благодарить.

— К сожалению, я не могу поблагодарить всех… — говорю я. Глазами ищу Джельсомину.

— Но одно имя, великой актрисы и моей жены…

Джельсомина сияет, как я и ожидал, и плачет. Камеры находят ее. Она появляется крупным планом на огромном экране позади меня. Закусив губы. Крупные слезы катятся по щекам. Режиссер держит ее в кадре, так что весь мир видит меня — маленького мужчину у подбородка плачущей великанши. Две реки текут из ее глаз и грозят утащить меня вместе с собой.

— Спасибо, моя любимая Джельсомина, — единственное, что я в состоянии сказать, — и, ради бога, перестань плакать!

После этого я забираю у Софи свой «Оскар» и ухожу прочь.

Тем временем в Риме наступает следующий день. Засовы Сикстинской капеллы отодвигаются. Сангалло и его юный друг могут войти. Виконт сияет в предвкушении своего редкого сюрприза. Сегодня воскресенье. Музей закрыт для обычных посетителей. У японских реставраторов выходной. Половина проекта завершена.

Леса делят шедевр Микеланджело на две части. С одной стороны фреска яркая и теплая, с другой — темная и покрыта копотью. Старик-виконт поднимается в грузовом лифте, а молодой человек взбирается короткими, гибкими прыжками прямо по лесам. Вахтер, оставшийся внизу, разворачивает свежий номер «Оджи». [280] Когда мужчины оказываются наверху, им требуется некоторое время, не для того, чтобы отдышаться, а осознать, где они находятся.