Чтение онлайн

Максим уходит, чтобы больше не ранить себя. Он дает себе обещание помогать Гале всегда, когда бы она в нем ни нуждалась, но от нее он не ждет больше ничего.

Чего нельзя сказать о Джанни. Он много на нее поставил. И в эти выходные она заплатит за его долги. Она обещала ему в дамской комнате «Ла Чезарины», чтобы от него отделаться:

— Как только Снапораз уедет.

Он встал сзади нее и так сильно схватил ее за лицо, что невозможно было понять, что она говорит. Он заставил ее повторить еще раз.

— Как только он будет в Америке, я сделаю, что ты хочешь.

Она была готова пообещать все, что угодно, лишь бы он исчез и не рассказал ничего Снапоразу.

— Еще один раз я поеду на Сицилию, только один раз, черт бы тебя побрал!

После этих слов она впилась зубами в его руку и наступила своими высокими каблуками ему на ноги, и он ее отпустил. Она тяжело дышала, как дикий зверь, нагнувшись над раковиной.

— Только один

раз — и мы в расчете!

Сегодня вечером он неожиданно приходит к ней. Гала сидит на террасе и слушает музыку, доносящуюся из театра. Идет «Девушка с Запада». [258] Она не знает содержания оперы Пуччини, и слова почти не слышны, но наслаждается страстью на верхних нотах, которые так мощно разносятся в пустом дворе, что стеклышки витража вибрируют вместе с ними.

Che faranno i vecchi miei  la lontano, la lontano, che faranno?.. [259]

Из-за музыки она не сразу слышит посторонние звуки. Кто-то ковыряется в замке входной двери. На секунду ей кажется, что это Снапораз, хотя она знает, что тот на другом конце света. В следующую секунду перед ней уже стоит Джанни.

Галу захлестывает волна паники, но она справляется с ней. Она знала, что он будет контролировать, как она сдержит свое слово, но не предполагала, что он знает ее адрес, и, тем более, что у него есть ключ.

Желая оставить выбор за собой, она собирается пойти в комнату собрать чемодан.

— Это подождет, — говорит Джанни и заталкивает ее обратно на террасу.

Она отступает, пока не оказывается прижатой спиной к окну. Джанни целует ее в шею. Гала задыхается. Он целует ее в губы. Задирает платье и опускает трусики.

Хватает ее за кисти рук и прижимает своими мускулистыми руками к огромному витражу. Завтра он ее доставит, а сейчас сам проверит товар.

II mio сапе dopo tanto, il mio cane mi ravvisera? [260]

Цветные стеклышки прогибаются под тяжестью тел. Одно бьется. Гала чувствует осколки. Они падают на ее обнаженное плечо мелкие как кристаллики сахара.

Гала смотрит не на насилующего ее мужчину, а ввысь. Невзирая на городские огни, ярко сияют звезды.

Неподалеку, на Ара Коэли, [261] их видит Максим. Длинная дорога из звезд тянется от Джаниколо [262] до Авентина. Максим смотрит на них, лежа на спине. Становится холодно.

Максим спускается по лестнице и идет домой. Проходит Ларго Аргентина. [263] Минует театр и сворачивает на Галину улицу. Размышляет, не чувствует ли Гала себя страшно одиноко, пока Снапораз в США. Но потом поступает так, как еще совсем недавно считал бы невозможным, проходит мимо, не заходя к ней.

Он ложится спать уже во втором часу ночи. Только он заснул, как его будит Джеппи в ночной рубашке и говорит, что ему звонят.

— Почему еще не спишь? грохочет из трубки голос Сангалло. — Иди немедленно спать, произошло что-то исключительное. Завтра я буду у тебя еще до восхода солнца.

Я всегда забываю, как мне не нравится жить в Лос — Анджелесе. Город мне кажется бесконечным пляжем, а его жители — в вечном отпуске. Как далеко ни уйдешь от океана, везде гуляют люди в шортах и шлепанцах, с газеткой под мышкой.

Загорелые и мускулистые, они фланируют по набережным, как мои друзья, которые, чтобы произвести впечатление на класс австрийских школьниц, фланировали по морскому бульвару в Римини.

Мы приезжаем рано утром, нас уже ожидает лимузин — модель, похоже, для ходоков на ходулях. Окна с затемненными стеклами, но мы опускаем их, чтобы впустить аромат жасмина и жимолости, цветущих повсюду. Джельсомина ищет мою руку на кожаном сиденье. И щиплет ее. Я знаю, что она старается не выдать сюрприз, приготовленный для меня, потому что каждый раз, когда я на нее смотрю, она начинает фыркать, прячет лицо в воротнике пиджака и продолжает хихикать. Как я уже привык за пятьдесят лет, я делаю вид, что ничего не замечаю. И как всегда, она делает вид, что верит в это.

Одно уже предвкушение нашей поездки пошло ей на пользу. Я боялся, что возбуждение истощит ее силы, но произошло как раз наоборот: она обрела почти всю свою былую энергию. В последние дни она скакала, как лань, по нашей квартире на Виа Маргутта, все упаковывая и организовывая. Она догадывается, что я поехал сюда ради нее, хотя я ее уверяю, что меня убедили римские таксисты. В такси я всегда сажусь впереди. Я не говорю, как им ехать, зато они мне рассказывают, как я должен снимать свои фильмы. В последние недели они просто сияли, но как только я обронял, что не поеду в Голливуд, тормозили: я обязан присутствовать лично на вручении «Оскара» ради интересов страны, в противном случае я могу идти дальше пешком.

Я плохо себя чувствую. Артрит мучает меня сильнее, чем когда-либо раньше. Я не знаю, что происходит с моим телом; раньше оно было мне другом и мы сотрудничали, а теперь контакт потерян. Сейчас оно заявляет о себе нестабильной волей, которой я больше не управляю. Нет ничего тяжелее, чем стоять перед залом, полным людей, когда тебе плохо, а еще хуже, когда за этим наблюдает весь мир.

Я делаю это только ради нее. Ей недолго осталось. И я вижу, как она сияет. Признание моих заслуг всегда доставляло Джельсомине больше удовольствия, чем мне, но только в последние годы я понял, что мои награды ей льстят больше, чем ее собственные призы на кинофестивалях. Все четыре раза, когда я получал «Оскар», она сидела на первом ряду, сияя, словно я — ее заслуга.

Точно так же я все время забываю, как мне не нравится жить в Лос-Анджелесе. Выбитые из колеи разницей во времени мы сидим на банкете, который по моим внутренним часам дается в пять утра. Он организован в мою честь Киноакадемией, то есть я не мог не присутствовать. Весь вечер меня окружают продюсеры с золотыми цепочками, которым все во мне кажется потрясающим и гениальным: не только фильмы, но и моя жена, цвет кожи, покрой костюма, мужские подвязки и манера слегка сгибать мизинец, когда я подношу стакан ко рту.

Когда я встаю, чтобы выйти в уборную, за мной следует целый улей, и когда я в этой толпе не замечаю стеклянную дверь и натыкаюсь на нее, чуть-чуть, мне удается только пинками отделаться от желающих немедленно везти меня на машине с мигалкой в Седарс [264] или Ливанскую больницу, чтобы сделать рентгеновский снимок моих мозгов.

Но как я их ни отшиваю, все равно все они предлагают мне миллионы, чтобы, как Форман и Полански, снимать кино в Америке.

Я объясняю, что я уже пробовал в 1954 году, когда меня попросили о том же после вручения моего первого Оскара. В тот раз я подписал контракт, связавший меня на двенадцать недель с Голливудом. Мне платили по-королевски, притом, что я только генерировал идеи и появлялся время от времени на студии. Мне предоставили виллу в Бель-Эйр, [265] секретарш, шоферов. Обеспечили поварами и садовниками, журналистами, домашними животными и массажистами; каждый день свежие цветы и новые друзья. Я проводил время, знакомясь с моими юношескими кумирами, теми, кто еще был жив: Мэ Вест и Бастер Китен, Джордж Рафт, Джоан Блонделл и Дуглас Фэйрбэнкс Джуниор. [266] Я любил Америку, потому что она была готовой киносъемочной площадкой. Меня очаровывало то, как американцы придумали свой фасад и сами с жадностью в него поверили. Миф о безграничных возможностях побуждает считать американцев, что мечты не только могут стать реальностью, но и должны!