Ширали
Шрифт:
– Ты пассажиром не был. Ты меня не нанимал. Я тебя только подвез. Понятно?
– Понятно, - ответил Маколи, понимая, что Скользкий Дик уступает ему, как один боец другому.
– Во всяком случае, возьми себе хоть на выпивку.
Он бросил монету, и Скользкий Дик схватил ее на лету, как птица муху.
Они смотрели, как он влез в свою облепленную грязью повозку. Он высунулся из окна, когда этот ад на колесах затрясся и несчастные собаки задрожали и залаяли. Лицо его между шляпой и поднятым воротником было гипсовой маской; живыми оставались только глаза. Растянув губы в жесткой усмешке и обнажив прокуренные зубы, он сказал:
– У вас, ребята, такой вид, будто вам жутко повезло. Мне же везло и нынче ночью.
– И рванулся с места, загрохотав.
Мужчины
Он заказал для себя мясо с яйцами и то же самое, только поменьше порцию, для Пострела. Но девочка лишь ковыряла еду вилкой.
– Ешь, - сказал он.
– Не хочу.
– Все равно надо что-нибудь съесть.
Он с удовольствием закончил свою порцию и отодвинул тарелку, чувствуя, что мог бы съесть еще столько же. Повернулся к Пострелу. Ее еда уже остыла и покрылась пленкой жира. Он огляделся. Рабочие из Буми сидели в дальнем углу. За три стола от них артистически управлялась с вилкой худая, похожая на старую деву, женщина. Больше в прохладном зале никого не было.
Маколи взял вилку Пострела, подцепил кусок мяса и поднес ей ко рту. Она затрясла головой. Он передвинул вилку к вышитому стежками рту Губи.
– Смотри, он съест.
Но Губи покачал головой и высокомерно отвернулся.
– Губи тоже болен, - сказала Пострел.
– Болен? Ты не больна. Ради бога, не выдумывай, что ты больна.
Он посмотрел на ее осунувшееся личико, на чуть прихваченные жаром щеки, на погасшие, полные слез глаза с припухшими веками. Похоже, она простудилась. А может, ей просто нужно прежде всего как следует выспаться. Тогда она снова оживет. Он чувствовал, что и сам пал духом.
Выйдя на улицу, он остановился, размышляя, что делать. Куда пойти? Что придумать дальше?
Дождь прошел, но было пасмурно. В город возвращалась жизнь. В разрисованной повозке проехал румяный пекарь. Двое чернокожих, держа руки в карманах, вразвалку прогуливались по тротуару. Их сопровождала собака, которая была до того худа, что позвоночник и ребра ее были похожи на крышу ангара. Из-за угла, с подносом мяса на плече, появился мясник с багровым лицом и в полосатом переднике. Он вошел в пивную.
Маколи потер покрытый щетиной подбородок, опустил взгляд и, увидев, что Пострел молча пристроилась на обочине тротуара и сидит, сгорбившись, положив подбородок на руки, снова принялся размышлять. В этом городе у него были приятели, и он стал ворочать в памяти их имена, как плуг ворочает пашню: на дороге возле Теллераги жил Арч Морли, на другом конце города - старая миссис Краус, которая раньше заправляла чайной в Пиллиге; Чак Пирси, разорившийся трактирщик из Заходи-при-случае, жил на восточной окраине, мисс Таузи, что играла в церкви на органе и чей брат был священник, владела домом возле резервации аборигенов, а красавчик Келли - лучшего приятеля не сыскать - жил в той же стороне.
Из всех он выбрал Келли, но у него не было уверенности, что Келли на месте. Прошло два года с тех пор, как Маколи в последний раз видел его, и ему хорошо запомнился этот день. Келли носился тогда с грандиозной идеей насчет того, чтобы отправиться в виноградарские районы, расположенные вокруг Милдьюры и Лебединого Холма, и застолбить там заявку на участок земли. Он говорил, что начал бы с палатки, а потом сложил бы дом, быть может, со стенами из мешковины и с печкой из листового железа, но все-таки дом. А через некоторое время потом и кровью да с божьей помощью выстроил бы дом с коврами на полу, сортиром внутри и с большим окном из кварцевого стекла, чтобы можно было любоваться расстилающимися перед домом виноградниками и зеленеть от зависти или лихо заламывать шляпу в зависимости от того, кто ты такой сам и каких добился успехов по сравнению с соседом. Таков был Келли, он все твердил тогда об этом.
У него были скоплены для начала деньги, и он уже начал приводить дела в порядок. Наверное, он давно ушел в те края.Поэтому Маколи решил пойти к мисс Таузи, которая была следующей на очереди, если исходить из свойств ее характера и месторасположения ее дома.
– Пойдем, - позвал он Пострела.
– Пройдемся немного.
Девочка покорно встала. В ее тусклых глазах появилась искра оживления.
– Куда?
– Недалеко. Если пойдешь быстро, то прогонишь простуду.
– Ладно, - согласилась она.
– Как ты себя чувствуешь?
– Не очень хорошо.
– Иди как можно быстрей.
– Ладно.
Маколи пошел парком, обходя лужи на дорожках, потом обогнул здание почты. В воздухе по-прежнему висела серая мгла. Им встретились дети, идущие в школу. Еще долго после того, как они прошли, слышались их голоса. Запела циркулярная пила. Звук ее стоял в неподвижном воздухе.
Он думал про мисс Таузи. Смешно, но он не знал ее имени. И никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл ее по имени. Мисс Таузи, и все. Даже Барни звал ее просто «сестренка». Может, ее звали Эйлин или Адела, может, Тереза или Моника - ей шло любое из этих имен. А может, она сняла его с себя, как снимают бусы, и спрятала в нафталин вместе со своим приданым и разными тряпками, которые собирала на свадьбу и на потом. Когда тот парень ее бросил, она вовсе не затаила обиду и даже не похудела, как его звали, этого малого с выпученными глазами, манерами приходского священника, намазанными вазелином волосами и украшенной топазом цепочкой для часов? Вроде Уолтер или как-то еще. Он спутался с какой-то богачкой из Штатов, и для мисс Таузи все было кончено. Нет, она не потеряла голову от горя. Она приняла этот удар, как волю господню, и втайне лелеяла свою грусть, смакуя ее в дождливые дни возле камина, как смакуют по понедельникам холодную баранину, оставшуюся от воскресного обеда.
Он ясно представлял ее себе: неглупая, с лошадиным лицом и добрыми карими газами. Она говорила приятной скороговоркой и чуть склоняла голову набок, охая от участия. Во всей ее фигуре проглядывала благожелательность. Она ходила мелкими, быстрыми шагами, держа на животе сумку, и носила шляпы, которые были похожи на подрезанные корзины.
В двадцать лет Барни Таузи стриг овец. В двадцать один год он пошел в семинарию и носился по округе с Библией в руках. Потом принял духовный сан и почувствовал призвание поехать в Китай, где жил сейчас и давал жару китайцам, если только они не давали жару ему.
Маколи остановился на обочине. Ярдах в пятидесяти на прогалине среди деревьев стоял старый дом Келли. Он ничуть не изменился. Тот же самый старый сруб с остроконечной кровлей и верандой с низко нахлобученной крышей; тот же оцинкованный бак для воды под единственным во дворе апельсиновым деревом; по-прежнему колья изгороди покосились, а проволока между ними была кое-где разорвана и перепутана.
К одному из кольев был прислонен велосипед, который выглядел знакомым. Маколи, задумчиво прищурившись, поглядел на коричневую крышу дома мисс Таузи, что стоял метрах в двухстах подальше. Казалось, он кидает монету, принимая решение. Монета легла орлом. Не торопясь, он двинулся через прогалину к велосипеду, свернул на дорожку, окаймленную крышами от банок из-под джема и чахлым клевером, и постучал в темно-серую дверь.
Отворивший ее человек заполнил весь проем. Их взгляды скрестились, они застыли, узнавая друг друга. Потом выражение лиц изменилось. У Келли отвалилась нижняя челюсть. Маколи сморщился и расплылся в улыбке.
– Господи боже, сохрани меня и помилуй! Смотри, кто здесь!
– Красавчик!
– Старый негодяй! Откуда ты…
– Господи, я и не ждал…
Они были похожи на разыгравшихся собак: тискали друг другу руки, хлопали по спине, обнимались, смеялись, толкались, похлопывали по щеке, тыкали друг друга в грудь и живот, ходили вокруг, как в драке, делали ложные выпады, а потом, обнявшись, вместе вошли в дом.