Сидела в кресле с ёлкой рядом.Из крана капало на кухне.Я стену подпирала взглядом.Казалось, вот возьмёт и рухнет.Пошла к столу, к листку бумаги.Светила ёлка, словно город.Со злости рисовал зигзаги,Припав к стеклу, январский холод.Ни о какой любви пространстваИ речи не было. На стулеВисела юбка из упрямства—Чтобы её опять смахнули.Я шла по следу беглой мысли,Или, верней, короткой строчки.На кухне капли молча вислиИ гибли там поодиночке.Я двигалась к пустой странице,Чтоб записать, и покороче,Что всё
труднее нам миритьсяС тоскливой сменой дня и ночи.Что мы сжимаемся, старея,Как будто кровь берут из вены.Я шла красивей и скорее,Чем я хожу обыкновенно.Кто торопил: «Осталось мало.Уходит ночь по белым крышам»?Кто говорил: «Пиши пропало,Пропало то, что не запишем»?
«Когда вернулись Средние века…»
Когда вернулись Средние века,и смерть, войдя, надолго задержалась,пустили гроб по рекам и рукам,и в нём спала измученная жалость,Когда любовь не добрела домой—без памяти, без возраста и пола,—лежит, обезображена чумой,и ждёт, когда за ней придёт гондола,Лишь совесть выжила. Лицо её мертво.Речь лишена подробностей и красок.Но ходит, где опаснее всего,и не боится карнавальных масок.
«У соседей будет первое мая…»
У соседей будет первое мая,За сосной забулькает соловей.Да живи, про жизнь ничего не зная,Только постарайся, живи живей.Ты не спи— а вдруг тебе станет жутко?Сделает весна тебе велосипед,Ведь была такая вот пытка-шутка,И не поручусь я, что больше нет.Белое, былое— в глубокий plusquam,что не сгинет, будет дождем висеть.Ты ведь птица, скучно тебе моллюском,Ты, свободный, что же ты рвешься в сеть.Мне не скучно, боже мой, мне не зябко,Я снегирь, я пухлый, я полон сна.Тоненькую ветку сжимаю лапкой,И не подходи ты ко мне, весна!
VII
«Ни о чем не думаешь, ни о ком….»
Ни о чем не думаешь, ни о ком,—не пропасть бы только самой.Одна. Дворами. Быстро. Бегом.С электрички. Поздно. Домой.Белая ночь, как прямая речь,обращена к тебе.К тебе стремится всякая вещь.Качается при ходьбечья-то в стельку пьяная тень,не знает, куда упасть.Все предметы серы. Даже сиреньночью сменила мастьи пахнет страхом. Глубже дыши.Вдыхай этот двор чужой.Один уголок твоей душиследит за твоей душой.Горит, как лампа в десяток ватт.Как испорченный автомат,повторяет последнюю фразу дня,например, «Прости меня».Напоминает, что ты— это ты,что, мол, тебя не тронь.Летят дворы, дома и кустына этот слабый огонь.
«Подобно лёгкому уколу…»
Подобно лёгкому уколу,чей след болит невыносимо,напоминанье «Скоро в школу!»над жадной дверью магазина.Не то беда, что скоро луживберут небес осенних воды,что мы всё лето неуклюжеувиливали от свободы.И что людей в метро тревожа,и ничего для них не знача,мы больше на себя похожи,чем спящими в грозу на даче.Что жёлудь, падающий с дуба,в полёте схваченный сознаньем,спустя секунду отнят грубо,так и не став воспоминаньем…А то беда, что «скоро, скоро!»долбит дождём, стучит по крыше,и в каждом слове разговораего вороний голос слышен.Что так терзает ожиданье.Что нам по-прежнему дороженедолговечные созданья,которые на нас похожи,чем солнца теплая опека,чем небо толстое на вате,—всё, что прочнее человека,чего
на век наш скудный хватит.
«Не получается утонуть— плыви…»
Не получается утонуть— плыви.И без этой, как ее, без любви,Говорят стихами, а дышат прозой.В голове тенисто, свежо от слез,Зацветает неяркий цветок склероз,По ночам сияет звезда наркоза.Отвлекают птичий щебет и пыл,Помогают забыть, что ты всех забыл.А потом— такие обнимут руки,И такая в тебе взойдет трава,Что забудешь не только людей— слова.То-то запахи будут и то-то звуки.
«Запоминали всё— куда бы мы ни шли…»
Запоминали всё— куда бы мы ни шли,И стали сохранять и прятать переписку,И робкий горизонт, что мялся там, вдали,Внезапно задышал непоправимо близко.Из всех небесных пор на нас текла беда.Ночь стала не темней— совсем другого цвета.Все думали: а вдруг последним будет лето.Ошиблось большинство. Но кто-то угадал.
Кораблекрушение
Смытый с палубы злой волнойлежит ничком на плоту.Боже, это и впрямь со мной,бормочет сквозь дурноту.Но, видно, я жив, если вижу сны,жив, если снятся те,чьи лица к морю обращенына западной долготе,в Дублине, Плимуте… Я не труп.Если бы я погиб,забыл бы и вкус прохладных губ,и локтевой сгиб,где я, медлителен и упрям,пульс пугливый ловил.Видно, я здесь, поскольку тамбыть не может любви…Так он думает, и неправ,к тому же, умер вчера.Предсмертные сны его украв,играет ими жара.В Дублине, Плимуте… По ночам,поисками больна,бродит она от вещей к вещами не находит сна.Не спят кроты и нетопыри,и море в густой ночишепчет вяло: иди умриили лежи молчи.Она бормочет: меня найдут.Твердит себе: не реви—ты уже там, поскольку тутбыть не может любви…Она лежит и считает пульс,и, стало быть, неправа…И темнота смеется: пустьнадеется, что мертва.
«И голубка больше мне не поёт зарю…»
Una paloma blanca me canta el alba
Из песни
И голубка больше мне не поёт зарю,потому что даже зари, чтобы петь, не стало.Не затем об этом я тебе говорю,чтобы ты подумал, что ночи теперь мне мало.Я с рожденья люблю просторную эту ночь,эти звуки её настойчивые, как руки,эту воду времени в ступе тоски толочьи мотать послушно суровую нить разлуки.Чтоб голубку спугнуть, сгодится холодный взгляд,а ворона куста рассерженного боится,и не так уж грубому солнцу бываешь рад,если ты— росток, тем более, если птица.
«Может, мне покажут мир, когда умру….»
Может, мне покажут мир, когда умру,—синий шар на чёрном слепом ветру.Скажут, прожили вы не так чтобы, но вполне,не бывали нигде— отправим-ка вас в турне.Вы увидите сверху Родос, Техас, Прованс,Левантийский берег, что раньше был не про вас.Убедитесь, что тесен мир и прочен шар.Не узнали запах? Пот, парфюм, перегар.Вы вращайтесь тихонько, спутником, не дыша.А зачем вам вообще дышать, если вы душа.С вашей смертью качнулись Весы совсем чуть-чуть,Близнецы попирают по-прежнему Млечный Путь,тихо свистнул Рак— мол, кончено, наконец,и пульсирует аккуратно тупой Телец,и объедет вас кто-то опять на Козе кривой,как он делал всегда, пока вы были живой.
Рассказы
Студент
Дожди шли и шли, тяжело, как отступающие войска. Страна проводила в никуда вереницу вождей и теперь редкими слезами и частыми дождями смывала следы их пребывания на земле. Уже месяц все учились правильно выговаривать слово Чернобыль и, кажется, поняли, что ударение следует делать на второй слог, а не на третий. Ожидания и надежды вырастали непомерные, как грибы после радиоактивных осадков. Все тронулось: леса, города и люди. Сергей Гладышев закончил институт.