Самиздат
Шрифт:
И как я мог устоять перед этой колбасой? Я еще жмурился от непередаваемого удовольствия поедания найденной колбаски, когда из-за угла появились две крепких мужских фигуры.
Новые инстинкты собачей жизни тут же дернули мое жилистое тело в сторону. Но маневр не удался. Мое тело пронзила боль. Это была не просто боль, такой боли я не испытывал ни ребёнком, ни в собачей шкуре. Я закричал. Я кричал так сильно, что и не заметил как кричащий щенок и я перестали быть единым целым. Теперь корчился и кричал он, маленький беззащитный щеночек, а я стоял рядом и смотрел.
Но если нас разделило пространство, то боль осталась тем мостом, что делал нас одним целым. Каждый пронизывающий укол, каждую зубодробительную судорогу я
Плакал за нас двоих тоже он. Боль сжигала меня изнутри, но мои глаза оставались сухими и это меня терзало не меньше рвущих на части спазмов. Каждый приступ, каждая выбивающая жизнь из маленькой собаки судорога меняла и меня. Я переставал быть ребенком.
Эти двое спокойно смотрели на умирающего пса и разговаривали. Что-то обсуждали будто смотрели уличное представление. Одного оно увлекало до болезненного пристрастия выбивая из него нервный смех и потные улыбки. Другой же злился, глядя на предсмертные движения боли в маленьком тельце будто заплатил за них большие деньги. Только сейчас я понял, что это не просто любопытные зеваки смертельной драмы, а ее организаторы. Я чувствовал, как руки Злого до сих пор сладко до омерзения пахнут колбасой, а из кармана Веселого тянется тонкий запах отравы.
А потом я увидел, что это не первая жертва мучителей. За каждым из них тянулась вереница собачьих смертей. Там были и взрослые матерые псы и кормящие самки, молодые доверчивые песики и полуслепые недавно рожденные шерстяные комочки. Каждая из загубленных собак была детской душой отправленной для спасения озлобленных душ, но они не смогли спасти этих двоих.
Ярость захлестнула меня. Мне захотелось бросился на них и отомстить за каждого убитого пса, но я не мог. Я всего лишь душа ожидающая смерти своего измученного собачьего тела и мне подобное не доступно. Я стоял и плакал, плакал без слез сжигаемый нестерпимой яростью. Мне и щенку осталось мучиться совсем не много, скоро я вернусь обратно так и не выполнив задания Бога. Но на последок я загляну в глаза своих мучителей.
Часть 6
– «Похоже все, сейчас сдохнет», – разочарованно сказал Веселый. Как жизнь покидала изломанное тело щенка, так и его лицо теряло веселость становясь скучной физиономией вечно недовольного всем типа.
– «Сейчас отмучается и надо будет его закопать», – сказал Злой.
– «На хрена? Пусть валяется!», – возмутился бывший Веселый.
– «Нельзя!», – сказал, как отрезал Злой: «Заразу нельзя распространять!»
– «Ну хорошо, хорошо», – примирительно сказал бывший Веселый: «Хочешь закапывай. Одного только не пойму, зачем ты в догхантеры пошел. Не из того ты теста, правильный какой-то, неудобный».
– «Сын у меня из-за такой вот дворняги погиб», – сдавливая тяжелый вздох сказал Злой.
– «Неужели порвали собаки на смерть?!», – взвился с новой энергией Веселый: «Прям пожрали мальца?!»
– «Типун тебя на язык!», – прикрикнул Злой: «Погладил вот такую шавку и подцепил заразу! Сгорел Тимурка за неделю».
– «Ого, извини», – пробормотал Веселый: «А, что за зараза такая страшная?»
– «Врачи сказали атипичная пневмония, но я не верю!», -зло сказал Злой: «Это все та шавка, если бы я не разрешил ему ее погладить! Если бы я ее прогнал!»
– «Все сдох паскуда», – сказал Веселый, вновь вспыхнувшее веселье от рассказа Злого стало быстро угасать. От досады он собрался пнуть испускающего дух щенка, как его глаза чем-то резануло. Будто яркие фары в темноте обожгли его роговицу, но на дворе был яркий день и никаких фар рядом не было. Боль в глазах прошла, но давящее чувство чужого полного опасности взгляда осталось. Веселье кончилось и бывший Веселый заметался на месте словно ужаленный ядовитой змеей. В приступе паники он был готов убежать к своей машине, но боязнь опозорится перед подельником не дала ему это сделать.
В этот
момент за глаза схватился Злой. Понимание того, что товарищу тоже плохо приободрило бывшего Веселого и он отойдя в сторону преисполнился надежды, что и его злого друга постигнет приступ паники. Но Злой повел себя странно. Сначала он долго пытался проморгаться, а потом на его глазах проступили слезы. Он словно сумасшедший тянул свои руки в пустоту и кричал: «Тимурка, Тимурочка, прости!»Часть 7
Сначала я заглянул в лицо Веселого и меня замутило от черноты его души. Его скрутило от той боли, что лилась из моих глаз вместо слез, а меня замутило от его грязных желаний и подлых мыслей. Мне хотелось смотреть в его глаза и выжечь из него всю эту грязь, но щенок почти умер и мое время на Земле пошло на секунды. И тогда я заглянул в глаза Злого.
Как же ты постарел папа. Как же ты озлобился, папочка. Я смотрел в глаза родного отца и плакал, плакал по детски размазывая несуществующие слезы, с громкими всхлипами и искренностью доступной только детской душе. И в этот момент что-то произошло, как будто папа увидел меня. Его блуждающий взгляд споткнулся на мне и на его глазах навернулись огромные слезы. Он точно увидел меня! Он тянул ко мне руки и обливаясь слезами кричал: «Тимурка, Тимурочка, прости!»
Мой отец, который после моей смерти озлобился на весь мир и решил, что его враги безвинные собаки. Это он был угрюмым и злым все эти годы, это он убивал бедных собак пытаясь унять свою боль и злобу. Сейчас он плакал и злоба покидала его. Он смотрел на меня и его душа светлела. Он добрел, а за моей спиной росли крылья. Щенок умер и пришло мое время вновь покинуть землю. Мои крылья были небольшими, едва прикрывали лопатки, но их силы хватило чтобы моей душе оторваться от земли. Я взлетал все выше и смотрел вниз.
Там внизу мой отец лежал на земле и плакал прижимая к груди убитого щенка. Сегодня на земле стало одной доброй душой больше, а вместе именуемом накопитель появился еще один ангел с небольшими, но честно заработанными крыльями.
Я написал ее в запой, сидя на скамейке у обшарпанного подъезда старого дома. На два часа я словно провалился сам в себя и писал. Писал потому что, мне надо было. А когда написал… Прочел и выбросил. Скомкал листы криво исписанной бумаги и бросил мимо урны.
– «Ты что творишь, поскудник!», – закричал на меня кто-то сверху.
Я приподнялся и увидел, как на меня из окна первого этажа грозно смотрит старушка. Так я первый раз увидел Галину Петровну.
Глава 3
В тот раз я попытался исправиться, подобрал бумагу и кинул ее еще раз в урну, но мне помешал порыв ветра. Он подхватил измятые листы и загнал в открытую дверь подъезда.
– «Хулиган!», – закричала старушка и резво скрылась извиду.
Я представил, как она через пару мгновений выбежит из подъезда с веником и решил сбежать.
Писательский зуд отступил на долго, толи мне хватило той нелепицы, что я написал, толи работа и быт отвлекли меня от графоманства. Злополучную скамейку я тоже старался обходить стороной. Мне всегда было удобно проходить через этот не большой дворик по дороге на работу и обратно. Но мне казалось, что злая старушка все еще держит на меня обиду за мусор и подстерегает в глубине обшарпанного подъезда.
И я почти оказался прав. Однажды уже привыкнув к новому маршруту я не спеша возвращался домой по улочке параллельной опасному пути, как из-за угла старой бакалеи прям на меня выскочила та старушка.
– «А ну стоять!», – внушающим страх низким голосом просипела она и мертвой хваткой вцепилась в рукав моего пиджака.
Я еще не успел сориентироваться, а она уже потянула меня в сторону злополучного подъезда.
– «Бабушка, простите меня. Я больше не буду», – промямлил я и попытался остаться на месте. Но в бабушке оказалось на удивление много сил и мне пришлось пусть нехотя, но все же следовать за ней.