Роль
Шрифт:
— Что?
— Любимая, — сказал Бежин, — мне кажется, ты не совсем точно расставляешь акценты. Зачем столько экспрессии? Эта музыка нежная, терпкая, словно воспоминание…
— Что ты делаешь?! — заорал Широков. — Этого не может быть! У Павлова абсолютно нет слуха! То есть, не было…
Бежин вытащил из уха назойливый жучок, небрежно сунул в карман, подставил к роялю стул и сел рядом с Илзе.
— Не надо так давить на форту, — объяснил он. — Людвиг Ван рассказывает о безвозвратно утраченной любви, но без надрыва. Он безмерно благодарен ей уже за то, что она просто была. Во вступительной части очень уместно использовать
Он заиграл. Илзе изумленно смотрела на него.
— Примерно так, — самодовольно сказал Бежин, блеснув зубом.
— Это тебя твои шлюхи научили? — спросила Илзе.
— Чему? — растерялся он. Илзе в бешенстве вскочила.
— Ты можешь делать что угодно, спать с кем угодно, пропадать днями и ночами, но этого, Павлов, я тебе никогда не прощу!
— Чего?
— Для меня у тебя слуха нет, а для них — Бетховен с акцентами? — На ее глазах выступили слезы.
— Ну, подожди… — Он встал, попытался обнять ее.
Она выскользнула, скрылась в ванной. Бежин подергал ручку.
— Милая, не сердись. Я вовсе не хотел тебя обидеть…
Илзе метнула взгляд на вентиляционную решетку и полезла под ванну. Патрон тускло блестел у стены, но дотянуться она не могла. Она встала, огляделась, изо всех сил дернула вешалку для полотенец. Услышав странный шум, постучал.
— Илзе, что случилось? С тобой все в порядке?
Не получив ответа, он с силой надавил на дверь, защелка отлетела. Илзе стояла на коленях, засунув голову под ванну. Это выглядела странно и соблазнительно. Ей удалось, наконец, достать блестящий предмет, она встала.
— Что это? — спросил Бежин.
Это был не патрон.
— Сережка потерялась… — Из глаз Илзе хлынули слезы.
Бежин улыбнулся ей, обнял.
— Наоборот, нашлась, малыш. Что же ты плачешь?
— Я ее так долго искала… И вторую выкинула со злости. — Нашла из-за чего рыдать. Купим другие.
— Отпусти меня! — Илзе вырвалась. — Конечно, ты все можешь купить! И всех…
— Ты такая красивая, — сказал Бежин.
— Ты опять?! — Лицо Илзе исказилось злобой. — Я не пустоцвет, слышишь?! Я проверилась со всех сторон. С этой стороны, я абсолютна здорова и могу рожать детей!
— Конечно, рожай, — разрешил Бежин. — Кто против?
— Ты! Или ты забыл, что мне говорил?
— Что?
— Что я не могу! А я могу — значит, не можешь ты! Есть вещи, которые нельзя купить!
— Конечно, — согласился он. — Успокойся, любовь моя…
Илзе задом пятилась из ванной.
— Ты думал, ты жеребец? А ты — мерин! Ха-ха! Бессмысленный оскопленный мерин!
Бежин шагнул к ней.
— Не подходи! — испугалась она. — Или я убью тебя!
Она так часто направляла на него пистолет, что сейчас ей казалась, что сжимает его, и растерялась, обнаружив в руках всего лишь сережку. Изо всех сил, Илзе швырнула ее ему в лицо, кинулась к двери. Бежин схватился за глаз.
— Любимая, за что?
— За что? — Илзе отворила дверь. — Ты еще спрашиваешь, за что?!
Бежин снова шагнул, но она со злорадной улыбкой оглушительно хлопнула перед его носом тяжелой железной дверью.
От оглушительного грохота Широков в студии подскочил на стуле и схватился за уши в наушниках. — Что случилось?
Бежин вставил в ухо жучок.
— Слышишь меня? Ты жив?! — спросил Широков.
— Жив… — Бежин стонал и тер пострадавший глаз.
— Ранен? Кто стрелял?! — Ранен, — подтвердил Бежин.
— А
кто должен был стрелять?— Ну, не знаю, — смутился Широков. — Никто не стрелял. Но если бы было из чего, я бы с тобой точно сейчас не разговаривал. Похоже покойник был порядочной свиньей.
— Похоже, — подтвердил Широков. — Так что случилось?
— Ничего. — Бежин вздохнул. — Она ушла.
Илзе нажала кнопку лифта. Огонек не зажегся. Она надавила снова, прислушалась — лифт не работал. Она почти ничего не видела, сбегая по лестнице, и с разбегу наткнулась на рабочего в синей униформе, идущего навстречу.
— Вы лифтер? — напористо спросила она, пытаясь прочитать надпись на куртке.
— Я из бюро по обслуживанию, — с достоинством сказал Левко.
— Какая разница? Почему не работает лифт?
— Плановая профилактика, — объяснил Левко.
— Если плановая, то почему ее не делать ночью, когда люди спят?
— Работники бюро тоже люди, — обиделся Левко. — По ночам им тоже хочется спать.
Он прошел по техническому этажу, фиксируя в памяти коммуникации, мимо катушки лифтоподъемника с намотанными маслянистыми тросами, похожими на змей, поднялся на крышу. Внизу раскинулся город. Люди отсюда выглядели мелкими и медлительными, словно лобковые вши, которых при желании можно раздавить ногтем большого пальца. Левко набрал воздуха в грудь и почувствовал себя хозяином, ответственным за это обширное хозяйство, называемое миром. Левко открыл замок, зашел в будку, опоясанную внутри жестяными трубами вентиляции. Сдвинув толстую трубу, заглянул вниз, достал из кармана бечевку, привязав к ней камешек, принялся измерять глубину шахты.
Поддон с кирпичом покачивался на ветру, перетирая трос о бетонный бортик крыши. Левко стоял на краю, сматывая бечевку. Камешек он бросил вниз, и тот упал точно на середину дорожки.
Павлов забыл, когда последний раз занимался физическим трудом, и через несколько минут взопрел, рубашка пошла темными пятнами, руки саднило, пыль лезла в глаза и нос. Он скидывал старое сено с полка вниз, зло вонзая вилы в слежавшиеся пласты. На сеновал вошла соседка Люба. Была она полной, конопатой и очень доступной по причине переходного возраста. Редкие волосы ее неопределенного цвета были пострижены кокетливой челочкой.
— Да, чего ж вы так уродуетесь, Андрей Алексеевич? — спросила она. — Полегонечку надо, наметом. И вилы неправильно держите. Давайте, я покажу…
Она подоткнула юбку, обнажив толстые белые ноги, стала подниматься по лесенке, глядя на Павлова горящими глазами. Когда она с вожделением облизнула губы, Павлов не выдержал, угрожающе поднял вилы.
— Уйди, — глухо сказал он.
Люба отступила.
— Да, что вы, Андрей Алексеевич, я ведь не за этим. Просто, подсобить хотела.
— Убирайся, а то плохо будет, — пригрозил Павлов.
Разочарованная женщина направилась к двери.
— Вечерять приходите. Нарочно для вас первачу нацедила. — Она вышла.
Он облегченно вздохнул, но дверь скрипнула снова. Он метнул вилы в сторону двери. Вошедший Широков с уважением взглянул на вонзившиеся в темные доски вилы.
— Это конкретно, — признал он. — Что, так плохо?
— Не то слово, — сказал Павлов. — На всю округу ни одной приличной бабы. От самогона Любкиного тошнит. Забери меня отсюда, Сережа.
— Рано, Павлик. Потерпи.