Разин Степан
Шрифт:
– Ярата-син, Зейнеб? [280]
– Ни яратам, ни лубит… – Мотнула красивой головой в цветных шелках, а что тяжело ее тонкой шее под богатырской рукой, сказать не умеет и боится снять руку – горбится все ниже.
Разин сам снял руку, подняв голову, сказал:
– Гей, дид Вологженин! Играй бувальщину.
Подслеповатый бахарь, старик в синем кафтане, с серой бараньей шапке, щипнув струну домры, отозвался:
– Иную, батюшко, лажу сыграть… бояр потешить, что с берега глядят, да и немчин с корабля пущай чует…
280
Любишь?
– Играй!
Старик, подыгрывая домрой, запел. Ветер кусками швырял его слова
– Ото, дид, ладно!
Не подумали вы думушку,То с веков не пало на душу,Что шагнет народ в повольицо…– Дуже!
Скиньте, сбросьте крепость пашеннуСо покосов да со наймищей,Чуй! Не скинете, так чорной людАтамана позовет на вас!Топоры наточит кованы…Точит, точит, ой, уж точит он…Глянь, в боярски хлынет теремы,Со примет, с хором, огонь палой.– Хе, пошло огню, дид, пошло!..
Не стоять броне ни панцирю,Ни мечу-сабле с кончарамиСупротив народной силушки…– Дуже, дид!
Гей, крепчай, народ, пались душой!Засекай засеки по лесу…Засекай, секи, секи, секи!..Вторила домра:
Наберись поболе удали,Пусть же ведают, коль силы есть!Ох, закинут люди чорныеТу налогу воеводину.Позабудется и сказ-указ,Что мужик – лопотье [281] рваное,Что лишь лапотник да пашенник,Что сума он переметная…Киньте ж зор с раскатов башельных:У царя да у боярина,Да у стольника у царсковаИзодрался парчевой кафтан!Побусело яро золото,Скатны жемчуги рассыпались…У попов, чернцов да пископовЗасвербило в глотке посуху.Уж я чую гласы плачущиНа могилах-керстах [282] княжецких!Ой ли, ких по ких княженецки-их…281
Одежда.
282
Слово XI века.
– Гей, мои крайчие! Чару игрецу хмельного-о! Пей, любимый бахарь мой, сказитель. Ярата-син, Зейнеб?
– Ни лубит Зейнеб! Ни…
– Поднесли игрецу? Дайте же мне добрую чарапуху!
Атаман вслед за певцом выпил ковш вина, утер бороду, усы, огляделся грозно и крикнул:
– Гей, други! Пляшите, бейте в тулумбасы: вишь, матка Волга играть пошла… Мое же сердце плясать хочет!
Волны громоздились, падали, паузок кидало на ширине, как перо в ветер над полями. Заиграли сопельщики; те, что имели бубны, ударили по ним. Кто-то, мотаясь, пьяный, плясал ухая. И в шуме этом нарастал могучий шум Волги… Атаман поднялся во весь рост, незаметно в его руках ребенком вскинулась княжна.
– Ярата-син, Зейнеб?
– Ни…
В воздухе, в брызгах мелькнули золотые одежды, голубым парусом надулся шелк, и светлое распласталось в бесконечных оскаленных глотках волн, синих с белыми зубами гребней.
На скамью паузка покатился зеленый башмак с золоченым каблуком.– И – алла!
Страшный голос грянул, достигая ближнего берега:
– Примай, Волга! Сглони, родная моя, последню память Петры Мокеева!
Сопельщики примолкли. Бубны перестали звенеть медью:
– Греби, – махнул рукой атаман, – играй, черти!
Светлое пятно захлестнулось синим, широким и ненасытным. Народ на берегу взвыл:
– Ки-и-ну-ул!
– Утопла-а!
– На том свету – царство ей персицкое!
Разин сел, голова повисла, потом взметнулись золотые кисти чалмы на шапке, позвал негромко:
– Дид Вологженин, потешь! Сыграй ты всем нам про измену братию…
– Чую, батюшко! Ой, атаманушко, оторвал, я знаю, ты клок от сердца! Неладно…
– Играй, пес! За такие слова… Молчи-и! Люблю тебя, бахарь, то быть бы тебе в Волге…
– Ни гуну боле – молчу.
Старик начал щипать струны. Бубны и сопели атаманских игрецов затихли. Никто, даже сказочник, не смел глядеть в лицо атаману. Старик, надвинув шапку, опустил голову, что-то припоминал; атаман, нахмурясь, ждал. Вологженин запел:
Эх, завистные изменщики,Братней дружбы нелюбявые…– Шибче, дид! Волга чуять мне мешает!..
Старик прибавил голоса:
Дети-детушки собачий,Шуны-шаны, песьи головы!К кабаку вас тянет по свету,Ночью темной с кабака долой…– Го, дид, люблю и я кабак!
– Играю я, атаманушко, про изменщиков – ты же в дружбе крепок…
Вишь, измена пала на сердце…Пьете-лаете собакою,С матерщиной отрыгаете…Вы казну цареву множите,До креста рубаху скинувши.Знать, мутит измена душеньку?..– Чую теперь. Добро, выпьем-ка вот меду!
Подали мед. Атаман стукнул ковшом в ковш старика, а когда бахарь утер усы, атаман, закрыв лицо чалмой, опустив голову, слушал.
Эх, не жаль вам, запропащие,Животы развеять по свету,Кое сдуру срамоты деляОттого, что веры не былоВ дружбу брата своекровного!Все пойдет собакам в лаяло,Что ж останется изменнику?Шуны-шаны – кол да матица… [283]– Откуда ты, старой, такие слова берешь?
– Из души, батюшко, отколупываю печинки…
– Гей, други, к берегу вертай!.. – Прибавил тихо: – Тошно, дид, тошно…
283
Матица в избе – струганый брус, на нем лежат потолочины.
– А ведаю я, атаманушко, сказывал…
– Не оттого тошно, что любявое утопло, – оттого вишь: злое зачнется меж браты… Ну, ништо!
12
В горнице Приказной палаты воевода Прозоровский сидел, привычно уперев руку с перстнями в бороду, локоть в стол, а тусклыми глазами уперся в стену; не глядя, допрашивал подьячего. Рыжевато-русый любимец воеводы, ерзая и припрыгивая на дьяческой скамье у дверей, крутя в руках ремешок, упавший с головы, доводил торопливо:
– Подьячие Васька с Митькой сбегли, ась, князинька, к ворам.
Строго и недоуменно воевода гнусил:
– Ведь нынче Разин сшел на Дон, – что ж они у воров зачнут орудовать?
– Робята бойкие и на язык и на грамоту вострые, ась, князинька, да и не одни они, стрельцы и достальной мелкой люд служилой бежит что ни день к ворам… то я углядел… Нынче вот сбегли двое стрельцов – годовальшики Андрюшка Лебедев с Каретниковым, пищали тож прихватили…
– Ой, Петр! Оно неладно… Должно статься, Разин с пути оборотит?