Разин Степан
Шрифт:
– Гей, князь Семен! Будешь ли стоять против нас за город?
Воевода, в дверном разрезе шатра мутнея в красном кафтане, ответил:
– Идешь на город, Степан Тимофеевич, – сам ведаешь, врагов считать не надо… Я же подумаю, как быть.
– Добро! Иди думай, да скажи Прозоровскому: «Закинь город крепить! Город казацкой, и мы его поделим на сотни».
Из сумрака за шатром Львов проговорил:
– С тобой, атаман, говорить легко, лежит к тебе сердце! С Прозоровским мой язык нем…
– Соколы! Когда возьмем город, рухледь кнажую Семена беречь и его не убить.
– Ведаем, батько, князь Семена не тронем!
Разин
– Бояра крест целуют, когда клянутся, мы же будем клятву держать, приложась к ковшу!
– Да здравит атаман!
– Перед боем созвал я вас, браты, на беседу, а докучать буду одно…
– Слушим!
– Сполним, атаман!
– Всяк из вас, есаулы, атаманы-молодцы, – соколы вольные, но тот, кто служит мне, кинь до поры волю! Дай волю мне!.. Ране всего не снимал я воли со своих есаулов – то было в Кизылбашах клятущих… Не сняв с есаулов воли, утерял богатырей, – так клянитесь, что воля ваша есть моя!
– Клянемся, Степан Тимофеевич!
– Клянемся, батько!
– Клянемся хоть помереть с тобой!
– Добро! Гей, бахарь, пей и ты, дид, с нами да играй!
– Чую, батюшко. А где мой ковшик! Ото дело старое, не удалое…
– Ха! Какой же ты виночерпий – иным наливал и ковш утерял? Пей коли из сапога, да вместе!
– Пошто, бог храни, бахилой пить! Эво он, неладной, нашел!
Выпив, расселись вновь. Старик забренчал домрой в углу за сундуками. Его худо было слышно, да и не слушали в говоре хмельном и выкриках.
– Чикмаз!
– Тут, батько!
– Пьем! Яранец, Федько Шелудяк! Пей, Лазарь! И ты, Черноусенко, не отстань! А где Красулин?
– Пока что у приказа дозор ведет!
– Чикмаз, завтра же заваривай дело со стрельцы… Медлить буде. Послы мои в тюрьме у царя.
– Зачнем! Перво жалованное от воеводы стребуем.
– Дуже! Я же стану заводить струги в Балду-реку. Опас, что, прознав замыслы наши, на дали будут нас бить из картаульных пушек, так ближе двинемся…
– Тут тебе, батько, где ближе к городу, Каретников укажет!
Вологженин подпевал, тренькая домрой:
А князь Митрея нынсче нет во дому.Он уехал во славны во городыЗа заморскими купли товарами.Ты пойдем, Фалилеевна, пир пировать,Во столы столовать!Полы шатра колыхнулись, из темноты, смело шагнув, вынырнула коренастая фигура казака с глубоким шрамом на лбу. Разин вскинул на казака хмельные, злые глаза.
– Тебя, куркуль, кто позвал на пир к атаману?
– Мимо тебя некуда мне, батько! Через кумыков по горам с Дона сшел…
– Как козел, лазишь по горам – то мне ведомо. Пошто самовольством сбег из Персии?
Казак не ответил, его взгляд скользнул по богатырской фигуре стрельца, глаза сверкнули радостью, двинувшись, он тронул стрельца за плечо:
– Чикмаз, друг, здорово ли живешь?! – и попятился от угрюмого взгляда приятеля.
Чикмаз, поглаживая сивую бороду, неохотно ответил:
– Живу не тужа – старого не хуже!
Атаман грузно поднялся, звякнула золотой цепью сабля.
– Говорю тебе я, пес! Ты же с речью к иному липнешь. Пошто самовольством
сшел?– Воли своей, батько, я никому не отдаю! Сшел, было так надо мне… Нынче пришел служить – шли меня в огонь, в воду: не жмаря очи, пойду.
– Мы все здесь вольные, но кто служит мне – о воле молчит.
Казак еще отступил, нахмурил упрямый со шрамом лоб, боднул головой в рыжей шапке, повторил:
– Служу, коли хочу, не хочу – уйду! Не продаю волю…
Разин скрипнул зубами.
– Сатана-а!
Ударил тяжелой рукой в упрямое лицо; казак завертелся на месте, стукнув затылком в упору шатра, отскочил, упал ничком и, быстро сдернув шапку, поднялся, зажал рот – капала кровь. Атаман сел.
– Еще раз на глаз падешь – убью!
Казак, сплюнув кровью, пятясь, исчез неслышно.
Вологженин наигрывал подпевая:
Экой черт у вас были не плотнички,Водяной, молодцы, не работнички,Не просекли окошечка малого,Чтобы мне, младой, выскочити,Фалилеевне вырыснути-и…Разин тряхнул головой.
– Гей, Федько, наливай! Завтре, соколы, ближьтесь к делу!
– Зачнем, атаман!
– И как ты подведешь струги к стенам да гуляй-городы поставишь, мы в набат ударим – знак, чтоб казаки лезли на стены; наши их тогда примут, пока что начальников со стен уберут!
– Добро! Чикмаз! А ну, пьем! Гой, дид, играй плясовую, надо душу стряхнуть!
Я за князя Митрея замуж нейду.На косого, косолапого глядеть не могу!– Чую, ба-а-ть! Вишь, пропащая струна лгет!..Старик начал снова настраивать домру.
18
В сумраке широкой палатки в малиновой шелковой рубахе без пояса большой человек лежал на ковре. Над его головой с треском горела на табурете, крытом камкой, сальная свеча. Казак, плюясь кровью, вошел в палатку, сгибаясь у входа. Васька Ус, не подымая головы от ковра, сказал:
– Еще коли скажите атаману: пущай без меня пирует! На Астрахань же иду, как все, не отстану шагом.
– Лавреич, это я, Шпынь!
Ус повернул хмурое бледное лицо, махнул рукой:
– Меня тут, Хфедор, все к атаману на пир зовут, мне же не до пира… Сядь ближе! Кто те в лицо смазал? Удал, вишь, а напоролся!
– Ты не был, я же был на пиру у атамана! Ен приветил.
– Хо, ладно умыл! Утереться пошто не дал?
– Кабы саблей – ладно… Долонью в рожу, от вольного человека – за то худой ответ!
– Ты чуток ли ухом?
– По ухам не били, да в рожу нынь лишь невзначай имал, зато сам много бил!
– Задуй свечу! Мне неохота себя шевелить с места, огонь трещит. Без света мене виду, будто сплю. Придут – притаишься… Говорю и в хмаре учуем.
Шпынь загасил огонь. В темноте голос Васьки Уса приказал:
– Сядь к голове ближе… Слушай?!
– Тут я…
– Как в былое время, Хфедор, идешь ли со мной?
– Иду, Лавреич, куда позовешь!
– Дуже гарно, хлопец! Знать, судьба вместе нам быть… Я задумал против Разина идти… Ты слышь – много ушей кругом – чтоб кто…