Рахиль
Шрифт:
– Не знаю... Мне кажется, лучше не надо.
Она с заметным усилием поднялась из кресла и направилась в коридор.
– Я оставлю вам маслины!
– крикнула она оттуда.
– Вы какие любите, беленькие или черненькие?
* * *
Разумеется, я не искал встречи с Натальей. "Искать" предполагает процесс, длящийся во времени. На процесс у меня не было сил. Я просто снял трубку, набрал номер и сказал: "Я больше так не могу. Можно мне увидеть тебя? Хоть ненадолго".
Мотив унижения в моем возрасте звучит уже не так остро. Мелодия складывается из других нот.
Тем более что телефонный
– Я же тебе говорила - звони только в крайнем случае, - сказала она.
– У меня крайний.
– Сердце?
– В каком-то смысле - да. Можно назвать это сердечной проблемой.
– А валидол?
– Я пробовал. Не помогает.
В итоге решено было взять меня в кино. В темноте мое присутствие меньше оскорбляло их чувства.
Мы решили, что так будет происходить мое постепенное отчуждение. В брехтовском смысле. Что так мне будет легче.
Забота о старших.
Хотя в этом смысле теперь ей было о ком заботиться и без меня.
– Ну ты чего?
– сказал Николай, когда я сел к ним в машину.
– Совсем, что ли, раскис? Мне вон тоже почти пятьдесят, а я, смотри, какой бодрячок. Ты спортом каким-нибудь занимаешься? Потрогай.
Он перегнулся через спинку сиденья и согнул перед моим лицом руку в локте.
– Давай, давай. Трогай. Видал, какой бицепс? Бетон.
Я прикоснулся к его кожаной куртке. Зеркальце над его головой отразило мое движение. В зазеркалье оно было не таким неловким. Просто одна рука прикоснулась к другой руке. Как у Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы.
– Нет, я ничем не занимаюсь. Я много курю.
– Ну и зря. А я по субботам - всегда в бассейн. И еще спортзал.
Наталья смотрела на нас и радостно улыбалась.
За билеты заплатил Николай. Я сделал движение к кассе, но он жестом остановил меня.
– Ты зарплату свою давно получал, профессор? Помнишь еще, как она выглядит?
Я сделал вид, что хотел просто рассмотреть афишу. От этого якобы и возникло движение. В конце концов эстафета была уже у него.
Хотя штамп в паспорте еще оставался.
– Слушай, нам надо с тобой о разводе поговорить, - сказал Николай, когда мы шли по проходу между рядами.
– Не сейчас, - шепнула Наталья.
– Давайте садитесь скорей.
А я от самого входа думал - как мы усядемся. Спрячется она от меня за него или сядет между нами? Вариант, что я буду сидеть между ними, практически отпадал. К чему было тогда городить весь этот огород с изменой и переездом на чужой телефон, в котором нет маминых цифр? Даже маминых черточек в нем нет. Хотя обещалось.
Она села на место 15. Он - на 16. Я опустил сиденье 17. В сумме составило 48. Всего на пять лет меньше, чем мне. От перестановки слагаемых сумма, разумеется, не менялась, но я эту перестановку с удовольствием бы осуществил.
Будь я Господь Бог.
И разверз бы кое перед кем геенну огненную. Чтобы корчился там со своим шестнадцатым стулом.
Или семнадцатым.
Потому что мы точно друг друга стоили. Со своим собственным ребенком в таком возрасте ни один из нас в кино бы ни за что не пошел. С нами сидел чужой ребенок. И каждый из нас думал о
том, как бы с ним переспать. Вернее, это я думал. Николай шуршал руками в карманах своей куртки.– Жевательную резинку будешь, профессор?
– сказал он, нащупывая мою ладонь в наступившей темноте.
– Тихо вы!
– шикнула на нас Наталья.
– Как дети малые.
Я закрыл глаза и представил ее себе воспитательницей детского сада, а нас с Николаем - двумя пацанами из старшей группы, которых она привела на детский сеанс.
Желание от этого не прошло.
В следующее мгновение в зале зазвучала музыка, и сквозь закрытые веки я уловил всполохи света. Фильм начался. Я до сих пор так и не знал - как он называется.
Николай снова пошуршал оберткой жевательной резинки и молча вложил мне в руку гибкую полоску. Не открывая глаз, я поднес ее к лицу и почувствовал запах мяты. Очень сильный. Практически как в детстве.
* * *
Такой чай пила только бабушка. Остальные либо ругались с ней и пили свой чай без мяты, либо делали вид, что пьют из ее чайника, а сами тайком выливали содержимое своих стаканов в открытое окно. Прямо на клумбу, где росли георгины. Все говорили, что чай надо пить в чистом виде. Без примесей. Но бабушка упрямо заваривала мяту каждый раз, как мы приезжали к ней из Москвы.
После смерти Сталина приезжали особенно часто. Взрослые пили водку, курили на открытой веранде, говорили, что не надо будет теперь уезжать из Москвы насовсем и что скоро вернут всех арестованных евреев. Когда уходили с веранды, в комнатах начинался какой-то неясный шорох, возня и приглушенный смех, а бабушка включала свет на кухне и начинала заваривать свой чай.
"Видишь?
– говорила она.
– Листики заворачиваем вот так. Слышишь, как пахнет? А теперь - кипятком".
Я следил за ее движениями, морщил лоб, втягивал носом воздух и размышлял - почему это я должен слышать запах? Ведь он попадает не в уши, а в нос.
"Все на свете должно быть смешано, - продолжала она.
– Мята с заваркой, каша с маслом, картошка с луком, хлеб с чесноком. Если семена не смешать с землей, то цветов не будет. Еще нужен солнечный свет и дождь с неба. А если смешать синюю краску с желтой, то получится зеленый цвет. Понимаешь? Все должно быть смешано".
"А люди?" - поднимал я голову от дымящейся кружки.
"И люди. Твой папа смешался с твоей мамой, и получился ты".
"Как зеленый цвет?"
Она улыбалась, ставила передо мной тарелку с блинчиками и говорила:
"Ну да, как зеленый цвет. Только не торопись. Чай еще горячий".
Я сворачивал блин и заталкивал его целиком в рот. Дышать становилось трудно.
"Не спеши, - повторяла она.
– Откусывай понемногу".
"А бывает такое, что не смешивается совсем?"
Она задумывалась на мгновение и качала головой:
"Вряд ли. Что-то я не припомню. Хоть как-то все на свете должно быть смешано. Хоть в какой-то степени".
"А евреи и русские?"
* * *
В середине фильма они начали шептаться о чем-то друг с другом, и я наконец открыл глаза. С закрытыми глазами мне казалось, что я их подслушиваю. А я не хотел. Вернее, хотел, но не мог себе в этом признаться. Все-таки оставалось еще кое-что, в чем я стеснялся себя уличать. Немного, но оставалось.