Рахиль
Шрифт:
Я надел шляпу и посмотрел в зеркало. Получилось весьма и весьма. Дядя Гарик любил выглядеть эффектно.
– А помнишь, как он упал со стула?
– сказал я.
– Говорил о чем-то важном и так размахивал руками. А потом - хлоп!
– и сидит под столом. Мы так смеялись.
– Я не смеялась.
– Смеялась-смеялась.
– Я повторяю тебе - я не смеялась.
– Да ладно, перестань ты. Сама чуть не лопнула от хохота. А бедный дядя Гарик сидел с такими испуганными глазами, и в руках у него была вилка.
Она старательно хмурила брови, делала
Когда мы отдышались от смеха и я перестал кашлять, а она вытерла слезы с лица, я снова посмотрел на нас в зеркало.
– Что еще?
– настороженно сказала она, заметив мой взгляд.
– Других больше нет. Или в этой - или пойдешь домой.
– Надо же, - медленно сказал я.
– К себе вот такому я уже абсолютно привык. И даже не представляю, что может быть как-то иначе... Но вот... с тобой вдвоем... Все это выглядит не так... Не так привычно...
– Два старичка?
– усмехнулась она.
– Не знаю... Нелегко объяснить... Видимо, жизнь прошла...
– Ха!
– сказала она.
– Студенткам своим про это мозги забивай. Жизнь прошла только у моего папы.
Она помолчала и махнула рукой.
– Пошли к остальным. А то подумают, что мы неизвестно чем тут с тобой занимаемся.
То, о чем я хотел с ней поговорить, так и осталось необсужденным.
* * *
– Я так люблю, когда вы рассказываете, - сказала Дина.
– Даже мурашки бегут. Смотрите.
Она потянула вверх рукав платья.
– Вот, видите? Расскажите еще.
Я встал с кресла и подошел к окну.
– Это длинная история. И на улице уже темно. Тебе пора возвращаться, а то Володька будет скучать. Странно, что он не позвонил до сих пор...
– Он никогда вам не звонит.
– Знаю... Глупо, что я это сказал. Хочешь, я тебя провожу?
– Я сама, - сказала она и тяжело встала со своего кресла.
– Мне надо еще в магазин.
– Я могу не подниматься... Только до подъезда с тобой дойду.
– Не надо. Володька будет кричать... А мне потом уснуть трудно. Я так нервничаю, как дура, когда он кричит, и потом ребенок в животе полночи шевелится. То пятка, то локоток. Я один раз коленку нащупала... Кажется...
Мы помолчали.
– Ну пойдем, - сказал я.
– Мне надо папиросы купить. До магазина с тобой дойти можно?
– А вы что, курить начали?
На улице опять шел снег. Вокруг фонарей вращались мохнатые конусы. Некоторое время мы шагали молча, прислушиваясь к неожиданной тишине. Первой заговорила Дина.
– Мне кажется, Любовь Соломоновна права, что ругает вас за Наталью Николаевну...
– Господи! Перестань называть ее Натальей Николаевной! Она всего на два года старше тебя.
– Но... она же ваша жена...
– Ну и что! Я ведь тоже пока не ископаемое! Мне всего пятьдесят три года. В Америке, между прочим, всех людей называют по имени. Независимо от возраста. Даже стариков...
– И насчет Америки Любовь Соломоновна, мне кажется, тоже права...
– В каком смысле?
Я даже остановился.
– Вам надо уезжать
с ней.– С ней? Да... она же... Нет, ты понимаешь, что ты несешь? В какую Америку? У нас даже разговора с ней на эту тему не было!
– Она вас любит.
– Кто?!!
– Любовь Соломоновна.
Я молча смотрел на нее, не в силах сказать хоть что-нибудь.
– Слушай...
– наконец выдавил я.
– Ну ты даешь!.. Ты-то что в этом понимаешь? Поживи с мое... Потом... говори такие вещи...
– Вы же сами сказали, что еще не старик.
– Так, все! Хватит! В какой магазин ты направлялась?
Я взял ее за рукав пальто.
– Вон в тот, на углу.
– Идем! И не говори больше ни слова. Чтобы я даже полслова не слышал от тебя! Поняла?
– Поняла.
Она улыбнулась и поцеловала меня в щеку.
"Интересно, я брился сегодня?" - мелькнуло у меня в голове. Впрочем, я тут же пожал плечами. Не хватало, чтобы я беспокоился из-за какой-то девчонки. Пусть она даже беременная и ждет ребенка от моего сына. Который, кстати, не хочет видеть меня уже целый год.
Вот ведь разговорилась!
И к чему я все это ей рассказал?
* * *
В магазине было, как в рассказе Хемингуэя, - чисто и светло. Длинные ряды стеллажей уходили куда-то к дальней стене, возле которой маячил одинокий охранник. Из четырех касс работала только одна. За нею сидела увешанная пластмассовыми браслетами очень худая и смуглая девушка лет двадцати. Когда мы с Диной вошли, она скользнула по нашим фигурам безразличным усталым взглядом и снова опустила глаза на свои кнопочки.
Глядя на нее, я вспомнил, что мне тоже надо работать. Точно так же тяжело и усердно. Через полгода в издательстве должен лежать давно обещанный мною учебник по европейскому романтизму. Со всеми сносками, курсивами и симпатичными вставками мелким шрифтом. Студенты обожают обводить их карандашом.
Я вздохнул, снова посмотрел на юную кассиршу и попытался придумать пробную вставочку. Для начала хотя бы о ней.
Бессмысленный труд выполняет в обществе функцию нейтронной бомбы. Убивает живую силу противника, оставляя нетронутой материально-техническую базу. Изобретатели бессмысленного труда скоро добьются того, к чему они так долго стремились. В городах останутся одни материальные объекты с необходимым набором обслуживающего персонала. Совсем без него, к великому сожалению изобретателей, нельзя. Кто-то должен нажимать кнопочки. И сидеть под огромным плакатом пепси-колы. Иначе плакат выглядит одиноко.
– У вас есть "Беломор"?
– сказал я, пропуская Дину в торговый зал.
Девушка махнула рукой в сторону ряда сигаретных пачек, приклеенных у нее за спиной. "Беломора" там не было.
– Спасибо, - сказал я.
– А какие из этих самые дешевые?
Она оторвалась от созерцания своей кассы и посмотрела на меня с откровенной тоской.
– Там все написано, - сказала она ровно через пятнадцать секунд.
Небольшая задержка сигнала. Как в космосе.
– Вы знаете, я не вижу. У меня плохо со зрением.