Чтение онлайн

Он спрыгнул в ночь, на щебень.

Еще раз внимательно посмотрел по сторонам. Заглянул под поезд, чтобы увидеть что-либо на той стороне. И не увидел в темноте.

Где-то близко лязгнул, поднимаясь, люк над ступеньками. Как если бы еще кто-то, доверчивый и безрассудный оставлял теплоту и уют купе ради ночной сырости и безлюдного леса. Или, наоборот, взбирался, чтобы вкусить радостей РЖД, горячего чая, мягких полок и беззаботного сна под убаюкивающую вагонную тряску.

Антон посмотрел на циферблат часов. "Полет-Авиатор" подсвеченными стрелками показал время.

Еще двенадцать секунд.

Открытая дверь купе звала к себе. За спиной был лес, лес, куда ни глянь, неизвестно, на сколько километров вокруг. Без признаков дорог и огоньков цивилизации.

Антон напрягся. Поезд перед ним плавно сдвинулся с места.

Это глупо, подумал Антон. Это невозможно глупо.

Поезд плавно набирал ход, уходя влево. Чернела открытая дверь купе. Впрочем, метров через тридцать ее, кажется, кто-то захлопнул.

Антон присел, чтобы под вагоном увидеть ту сторону. Но там по-прежнему находился только черный лес.

Вагоны все быстрее и быстрее мчались перед ним. Показался последний, приблизился, насмешливо светя яркими окнами, проскользнул мимо и обдал Антона ветром безрассудства и безнадежного отчаяния.

А затем Антон увидел станцию.

Двухэтажное желтое здание с голым фасадом над входом и цифрами "1957". Приземистый то ли туалет, то ли склад слева. Длинное строение справа, съеденное наполовину темнотой. Пустой перрон с двумя деревянными скамейками у входа. Яркие круги трех фонарей в овальных массивных плафонах.

Свет от них ложился на рельсы и освещал узкую полосу асфальта, на которой стоял Антон.

Все очень ясно и понятно, подумалось Антону. Свет состоит из фотонов. Которые ведут себя то как волна, то как частица. Два разных состояния. Просто сейчас я провел эксперимент и увидел не волну, а частицу. Много частиц. И все они соединились в старое здание вокзала, давно не видевшего ремонта.

Умопостроение не годилось никуда, и только отвлекало.

Очевидно было, что здание стояло здесь с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

Более ничего очевидного не находилось.

И ладно, сказал себе Антон, это ведь не повод кричать во весь голос, немедля требовать Академию Наук в полном составе, бегать взад и вперед и пробовать все предметы на палец и зуб. Кто его знает, как все эти строения и эти желтые круги света отнесутся к подобному визитеру - вдруг растают, растворятся так же внезапно, как и появились. И вообще, ничего странного не происходит. Прошел поезд, оставил пассажира, которому требуется пересадка, а еще пассажир этот имеет законное право здесь находиться и интересоваться.

Антон перешел рельсы и направился ко входу.

Тяжелая деревянная дверь со скрипом отворилась, пуская в залитый светом пустой зал ожидания.

Тут выстроились возле правой стены такие же деревянные изогнутые скамьи, что и у входа, висели расписание поездов и бодрые железнодорожные плакаты, а на левой стене имелось два полукруглых отверстия, забранные решеткой и прикрытые изнутри фанерками. Над каждым разместилось опять же полукругом слово "Касса".

Еще играла музыка. Полуторжественная. Негромкая. Какая-то тоскливая

и мутная музыка - как при отправке "Титаника", если бы оркестр знал все про айсберг.

Свет - яркий, жесткий, неприятный, свет почти операционной резал глаза.

Ну и где тут искать размен, разочарованно подумал Антон. Ожидаемый буфет или хоть какой-нибудь завалящийся киоск отсутствовали напрочь.

Приобретя вдруг какую-то неожиданную осторожность, он подошел к кассам и негромко постучал в ближайшую фанерку. Через полминуты - еще.

За фанеркой возник шорох, движение, затем она отодвинулась и перед Антоном предстала кассирша. В темно синей форменной блузе с белым воротничком, строгим лицом, неопределенным комом волос надо лбом и глазами почти навыкате, которыми она смотрела поверх Антона. Немигающе и жутко.

У Антона вспотели ладони. Он поперхнулся, потом, собравшись, попросил разменять деньги.

Кассирша, не меняя взгляда и положения головы, отрезала резко и громко:

– Размена нет.

После чего захлопнула окошко. Музыка сделалась громче.

Вот так так, ошалело подумал Антон. Он огляделся, ища какую-нибудь опору для встревоженных мыслей, но обстановка не располагала к успокоению.

Стоп, спокойно, строго сказал себе Антон. Он глубоко вздохнул и пошел по пустому холодному и неуютному залу, осматривая его.

Музыка, теребя нервы, становилась то тише, то громче.

Антону подумалось, что играют в соседнем зале. Там стоит большой стол, уставленный сияющей белоснежной посудой и прозрачным бокалами, увядают в вазах печальные цветы перед портретом с черной повязкой в углу. Там мужчины в черных строгих костюмах торжественно вещают про то, как важно продолжить, сберечь и пронести дальше, а дамы, вздыхая, подносят к глазам тонкие платочки.

У расписания, большой сероватой картонки под стеклом, висящей высоко над полом, Антон остановился.

Буквы складывались непонятно и незнакомо. Остановочные пункты и платформы разбавлялись Пасеками, Лавочными и Выгонами. Верх шел уж вовсе непонятным: "Красные ворота", "Сэрата Веки", "Синаи".

Антон сделал шаг в сторону, чтобы рассмотреть плакаты.

Обычные железнодорожные, с изображениями строгих дежурных по вокзалу и целеустремленных машинистов, наполовину высунувшихся из окон паровозов, что мчались на полном ходу. С мелким текстом понизу. "Параграф девяносто два инструкции по движению поездов. Обмен жезлов производится, как правило, со стороны помещения дежурного по станции, при этом жезлы должны подаваться при посредстве жезлоподателей или механических жезлообменивателей".

Все просто и понятно.

Впрочем, понятности как раз и не хватало. К тому же лезла непрошенная, непонятная фраза, возможно, из истории Древнего Мира, читанной в таком же древнем детстве. "Что касается того, чем будет заниматься этот чиновник, то он будет восседать на кресле со спинкой, с жезлом в правой руке..."

И представлялись древние египетские боги с фараонами, держащие в руках эти самые жезлы и механические жезлообмениватели.

Музыка, на мгновение замерев, взыграла вновь.