Чтение онлайн

Мы посмотрим на него вместе. И я уверена, что не буду больше испытывать перед ним страха. Скажите, неужели я этого так никогда и не дождусь?

Не могу позволить, продолжает она, чтобы вы сомневались в моих словах, не доверяли мне. Я бы хотела вернуться к разговору о море. Но меня смущает одна вещь. Ручьи текут вперед, а море — нет. Послушайте, не сердитесь на меня, клянусь, я и не думала вас обманывать! Оно в самом деле такое. Как бы сильно ни колыхалось, ему не перехлестнуть узкой полоски песка. Большое, а не может. Наверняка оно бы не прочь двинуться дальше, но — не тут-то было.

Когда-нибудь позже, может быть, оно все-таки стронется с места.

«Мы сейчас как никогда прежде окружены муравьями», — говорится в ее письме. Приникнув к земле, они без устали волокут волоконца.

До нас им дела нет.

Ни один из них не поднимает головы.

Их общество — самое замкнутое на свете, хотя они постоянно снуют среди других. Неважно, какие у них заботы и планы… они чувствуют себя как дома… везде.

И вплоть до сегодняшнего дня ни один из них так и не поднял головы, чтобы взглянуть на нас. Они скорее предпочтут быть раздавленными.

И еще она пишет ему:

«Вам и не снилось, что делается на небе, такое надо увидеть самому, иначе не поверишь. Вот, например, эти… но я пока не стану их называть».

Хотя кажется, что они ужасно тяжелые и занимают чуть ли не все небо, они — при своих громадных размерах — весят не больше, чем новорожденный младенец.

Мы называем их облаками.

Это правда, что из них льется вода — но не потому, что их сжимают или толкут. Это ничего бы не дало — воды в них очень мало.

Просто они становятся все длиннее и длиннее, шире и шире, опускаются ниже и ниже, одновременно набухая, и в конце концов начинают ронять капельки воды — да, воды. И тогда промокаешь насквозь. Мы бросаемся наутек, в ярости, что позволили застигнуть себя врасплох; потому что никто не может заранее угадать, когда облака начнут выпускать свои капли; иногда они и за несколько дней не выпустят ни одной. Но сидеть дома и ждать, пока набухшие облака проплывут мимо, бессмысленно.

Озноб, содрогания, колыхания — преподавание этих дисциплин в здешних краях поставлено плохо. Нам неведомы истинные законы, и когда происходит нечто подобное, оно застает нас врасплох.

Тут, несомненно, дело в Ритме. (А у вас — тоже так?) Просто нужно чуть-чуть его опережать — я хочу сказать, успевать заранее, на какой-то миг раньше. Вы слышали историю о блохе в ящике комода? Слышали, конечно. Как в ней все верно подмечено, не правда ли? Даже не знаю, что вам еще сказать. Когда же мы наконец встретимся?

Горе, мой старый трудяга, Горе, присядь, Передохни, Передохнем немного — и я, и ты, Передохни, Ты меня обнаружишь, накажешь, свое превосходство докажешь. Я пепелище твое. Мой старый театр, моя привязь и пристань, Мой погреб добра, Мое грядущее, мой горизонт, мой верный друг, В твоих раскатах, в твоих разливах, в твоих кошмарах Я растворюсь. В девическом влажном тумане дыхания я отыскал свое место. Я ушел, я исчез, я не тронулся с места. Руки ее невесомы. Коснешься их — будто вода. В ее взгляде увядшее тает. Одни остаются глаза. Гибкие травы, цветы молодые на лугу поднимались у нас. На груди моей легкая тяжесть — это ты на нее оперлась. Всею тяжестью ты оперлась — теперь, когда ты испарилась. На пути к Смерти Мать столкнулась с ледовой глыбой-горой; Слово молвить пыталась, А слов не осталось; С ледовой, в охлопках, горой. Тут она посмотрела на нас, — я был с братом,— И прослезилась,

узнав. Мы сказали ей — чушь, разумеется, дикая,— что, мол, чувствуем и сознаем. И она тогда вдруг так прелестно, такой нежной зарделась улыбкой — Вся, как девочка, в ней расцвела; Такой детской улыбкой, почти шаловливой; Потом ее скрыла Тьма. Вечера! Вечера! Сколько их от единственной зорьки! Обломки, тлеющие струпья, по ветру клочки! Лег на ночь — легион залег, фатальная разруха! Старость, заводь, воспоминанья: пристанища тоски! Беспомощные снасти, неспешная разборка… Итак, ты лишний, упираться не к чему! Взашей! На дно — взашей! Свинец паденья, шлейф туманный позади… И струйка бледная несбывшегося Знания. У меня есть скрипка, скрипка-жирафа; играю на ней — карабкаюсь вверх, подскакиваю от хрипов ее, галопом по чутким струнам, по брюху, жадному до простецких страстей, брюху, которого никто никогда не насытит, по большому и грустному деревянному сердцу, которого никто никогда не поймет. У моей скрипки-жирафы в характере тягостный стон, полный важности, словно в туннеле, озабоченный вид, погруженность в себя, как у толстых прожорливых глубоководных рыб, но в посадке головы все-таки есть надежда на возможность взлететь стрелой — и уже никогда не упасть. В сердцах погружаюсь в пучину стонов ее, гнусавых раскатов и нежданно-негаданно извлекаю вопли паники, обиженный плач младенца, так что сам оглянусь тревожно, и нахлынет раскаянье, безнадежность, и еще что-то горькое, что нас сближает и тут же разводит. Слушай, когда Ты придешь? Однажды, простерши длань над домом моим и кварталом, где я как раз дозрел до кромешной тоски, с раскатом грома рванешь меня властно и жутко — и прочь из плоти моей и заскорузлой плоти моих картинок-мыслей, дурацкой вселенной; воткнешь в меня твой пугающий зонд, страшный нож Твоего прихода, и вмиг возведешь над моими соплями Твой светлый необоримый храм, отправишь меня в вертикальный путь не человеком — снарядом, ТЫ ПРИДЕШЬ. Ты придешь, если ты есть, разобраться с кашей в моей голове, с моей клятой свободой, из Эфира явишься, да мало ли мест, может, ты у меня внутри, в потрохах, мою спичку смахнешь в Твою глубину — и прощай, Мишо. Или как? Совсем никогда? Скажи, Главный Приз, где тебя ждать?