Чтение онлайн

Заниковетка испугалась и убежала.

Престарелое солнце в окружении облаков медленно пряталось за горизонт.

Чувствовался несильный, но стойкий аромат летнего вечера — он станет потом неуловимой частью воспоминаний.

Вдалеке слышались взрыды и упадания моря — за несколько мгновений они ощутимо усилились. Все пчелы уже вернулись домой. Осталось лишь несколько лисовидных комариков.

Молодежь, самая несерьезная публика в деревне, и та повернула к своим домишкам.

Деревня торчала на бугре как еще один бугорок — повыше. Густобалочная, соломистая, из множества посверкивающих зубчатых крыш, она расколола

синеву — стопарусный и многопалубный блескуче-трескучий кораблик!

Разошедшаяся парикариделла и пара злобойких морщещёких старушек-трескушечниц, осклабленных на весь свет, подстерегали опозданцев.

Будущее обещало всхлипы и слезы. Должно быть, их прольет Заниковетка.

Дело было на заре выздоровления, может быть, моего — как знать? Как знать? Туман! Туман! И уязвимость, уязвимость во всем — это про нас…

«Подлые докторишки, — говорил я себе, — вы из меня выжимаете личность, а я ведь ее растил».

Дело было на пороге протяженной тоски. Осень! Осень! Усталость! Я ждал перед надписью «тошнота», я ждал, я различал вдалеке мой растянувшийся караван, который мучительно брел ко мне, застревал, увязал — пески! Пески!

Дело шло к закату, к закату тоски, закат одолевает — волоком, неумолимо. «Журавли, — говорил я себе мечтательно, — журавли, они радуются, разглядев вдалеке маяки…»

Дело было к финалу сраженья конечностей. В этот раз, — говорил я себе, — я пройду, мне мешала гордыня, но в этот раз я пройду, я уже… Невероятно просто! Как же я раньше не догадался?.. Цыпленок без затей вылупляется как новенький из беспомощной скорлупы…

Дело было во время сгущенья Большого Экрана. Я ВИДЕЛ! «Может быть, — говорил я себе, — может быть, в самом деле, вот так и можно взлететь над собой?»

Дело было в конце пути, между центром и нигде, на Эврике, там, где гнездятся пузыри…{102}

Здесь у нас, говорит она, солнце бывает только раз в месяц, да и то недолго. За много дней до его появления мы уже протираем глаза. Но напрасно. Время неумолимо. Солнце не придет раньше своего часа.

Накапливается уйма дел, которые нужно переделать, пока светло, и нам едва хватает времени, чтобы хоть немного посмотреть друг на друга.

Досадно, когда приходится работать в темноте, но без этого не обойтись: у нас постоянно рождаются карлики.

Когда идешь куда-то по равнине, продолжает она, бывает, встречаешь на своем пути огромные глыбы. Это горы, и рано или поздно начинаешь склонять перед ними колени. Идти на прямых ногах дальше бессмысленно — не выйдет, как ни старайся.

Не для того, чтобы обидеть, говорю я это. Захоти я вас обидеть, могла бы рассказать кое о чем еще.

Рассветы здесь серые, сетует она. Так было не всегда. Мы не знаем, кого винить.

В темноте скотина громко мычит — издает протяжные, на излете

очень нежные звуки. Ее жалко, но что тут поделаешь?

Нас окружает аромат эвкалиптов: в нем благо и безмятежность, но и он не спасает от всех напастей — или вы думаете, что все-таки может спасти?

Добавлю еще пару слов — или, скорее, вопрос.

Скажите, в вашей стране вода тоже течет? (Не помню, упоминали ли вы об этом.) И от нее — если это и впрямь от нее — вас тоже бросает в озноб?

Люблю ли я ее? Не знаю. В ней чувствуешь себя такой одинокой, если она холодная. Когда она теплая, все совсем по-другому. Что же выходит? Не знаешь, что и думать. Скажите мне, что о ней говорят там, у вас, когда разговор идет без притворства, начистоту?

Я пишу вам с самого края света. Вам следует это знать. Часто деревья дрожат. Тогда мы собираем листья. На них безумно много прожилок. Но зачем? Уже ничто не связывает их с деревьями, и мы расходимся в смущении.

Разве жизнь на земле не могла бы продолжаться без ветра? Или так нужно, чтобы все дрожало — всегда, всегда?..

Еще бывает, что земля сотрясается, и, когда ты в доме, кажется, будто кто-то рассвирепел, какие-то суровые существа хотят вытрясти неведомые признания.

Мы видим только то, что видеть не так уж и важно. И все равно дрожим. Но почему?

Мы все здесь живем с комком в горле. Знаете, я, хоть и очень молода, когда-то была еще моложе, как и мои подруги. Вы спросите, зачем я об этом? Тут, несомненно, есть что-то ужасное.

В те времена, когда, как я уже вам говорила, мы были еще моложе, нам было страшно. Нашим замешательством воспользовались. Нам сказали: «Ну вот, пора вас хоронить. Время пришло». Правда, нас могут похоронить хоть сегодня, думали мы, — если решат, что время пришло.

И мы боялись быстро бегать: запыхавшись, налетишь с разбегу на разверстую могилу — не успеешь ни слова сказать, ни вздохнуть.

Объясните мне, в чем тут загадка?

В деревне, пишет она дальше, между домами вечно разгуливают львы, нимало не смущаясь. До тех пор, пока на них не обращают внимания, они тоже не обращают внимания на нас.

Но стоит какой-нибудь девчушке броситься наутек, они уж не спустят ей этого порыва. Как бы не так! Тут же ее сожрут.

Именно поэтому львы постоянно разгуливают по деревне, где им совершенно нечего делать, — ведь они зевали бы от скуки и в других местах, правда?

Давным-давно, признается она ему, мы не в ладах с морем.

Иногда — очень редко, — глядя на ласкающую глаз синеву, мы готовы поверить, что оно с нами помирилось. Но перемирие не бывает долгим. Это ясно и по запаху моря — оно пахнет гнилью — и по горькому вкусу.

Здесь я должна объяснить, как обстоит дело с волнами. Все это безумно сложно, но море… Я вас прошу, верьте мне. Разве мне пришло бы в голову вас обманывать? Море — не просто слово и не просто наши страхи. Оно существует, я вам клянусь; оно всегда на виду.

У кого на виду? Да у нас же. Оно приходит из дальнего далека, чтобы сутяжничать и запугивать нас.

Когда вы приедете, вы тоже его увидите и будете изумлены. И воскликнете: «Вот это да!» — потому что оно действительно ошеломляет.