Портрет А
Шрифт:
Среди китайцев распространено мнение о том, что живопись должна заменять природу, что картины должны давать настолько точный ее образ, чтобы горожанину не надо было беспокоиться и ехать за город, — на самом деле, так у них и происходит.
Суденышки-сампаны в Кантоне пребывают в плачевном состоянии из-за нужды, но внутри всегда висит одна-две картины.
В самых распоследних китайских лачужках встречаешь картины с прекрасными горами и бескрайними горизонтами.
Один древний китайский философ даст такое наставление в добродетели, немного, впрочем, глуповатое:{91} «Если в маленьком княжестве
Он-то знал китайцев, сам был старый китаец.
Эта мысль подтверждается и в наши дни. В Малайзии правительство надежное и стабильное. Китайцы туда стекаются. Их там два миллиона. Сингапур — китайский город. Как сказал один мой приятель: Малайзия — это китайская колония, которой управляют англичане.
На Яве всей торговлей заправляют китайцы. Даже в самых маленьких деревушках есть их лавочки.
На острове Борнео или даже Бали, где люди живут в своем кругу и никто им не нужен, несколько китайцев умудрились обосноваться и организовать свою торговлю.
Рассказывают, что однажды Конфуций с учениками повстречали одну славную женщину (я расскажу эту историю в общих чертах). Женщина рассказала им, что отец ее погиб во время наводнения, мужа растерзал тигр, брата ужалила змея, и с одним из ее сыновей тоже случилась какая-то ужасная история.
Озадаченный Конфуций спросил ее: «И после этого вы продолжаете жить в таком месте?» (Это было небольшое княжество, из которого она могла легко перебраться в другое.)
На что женщина дала истинно китайский ответ: «Правительство здесь не такое и плохое».
То есть торговля налажена, и налоги не слишком высоки.
От таких вещей остолбенеешь. Даже у Конфуция глаза вылезли на лоб.
Думают ли китайцы когда-нибудь о великом? Конечно.
Но самыми великими тружениками они оказываются в незначительных делах.
Можно подумать, что им свойственна мудрость в политике — из-за их принципа «пусть идет как идет — и все устроится» — этим принципом они руководствуются в важных (глобальных) вещах.
Но видно, что в малом они поступают как раз наоборот, и как только не ухищряются ради успеха какой-нибудь сделки — маленькой или большой, но чаще всего — маленькой.
Они разрабатывают планы, намечают этапы, заводят связи, строят козни, и так было всегда, потому что они всегда питали слабость к комбинаторству.
Для каждого существа от рождения есть вещи несомненные, принципы, которые не требуют доказательств и вокруг которых строится потом мировоззрение, — как правило, эти принципы касаются вещей далеко не заоблачных… Обычно считают, что центральная сокровенная идея Конфуция — обязательства по отношению к семье, властителю и мудрости. Хотите знать мое мнение?
Основной для него всегда была идея настолько глубинная и сокровенная, что ни он сам, ни другие китайцы ее не замечают. Это, пожалуй, мысль о том, что человек рожден для торговли. [41]
41
У китайцев что угодно может стать предметом сделки: оскорбление, армия, город, чувство и даже собственная смерть. У них смену веры можно оплатить наручными часами, а смерть — гробом (но гробом хорошего дерева: бывало, что какой-нибудь кули соглашался, чтобы его казнили вместо более богатых осужденных). Первым португальцам-католикам, которые стремились обратить язычников в свою веру, китайцы предлагали окрестить двенадцать сотен человек за одну пушку. Хорошая мортира оценивалась в три тысячи.
В XVIII веке один знаменитый китайский писатель ломал себе голову над такой вещью. Ему нужен был совершенно фантастический
рассказ, в котором нарушались бы все законы природы. Что же он придумал? А вот что: герой, этакий Гулливер, оказывается в государстве, где торговцы стремятся продать товар по смехотворно низким ценам, а покупатели рвутся заплатить втридорога. Написав это, автор считал, что поколебал сами основы Вселенной и всех подзвездных миров. [42] Такой невероятной выдумки, считает этот китаец, больше нигде не встретишь.42
Я замечаю вместе с Джайлсом, что Герберт Спенсер тоже думал об этом,{170} в точности об этом же. Философ, между прочим. Но философ из нации лавочников, я, по сути, больше лавочник, чем философ, подобно тому как охотничья собака не столько охотничья, сколько собака.
В китайцах мало чувственности, и, одновременно, очень даже много. Но утонченной.
У них в древности вообще не было эротической литературы. Женщина их не волнует, а женщину не волнует мужчина. Не волнует даже в те моменты, когда все на свете волнуются. За ними ничего не следует. Никаких следов от этого не остается. Нет, им это не будоражит кровь. Все происходит ранней весной, когда зима еще не успела толком закончиться. Если есть такое желание, это может быть девочка, в которой еще сохранились детская тонкость и худоба. Никакой грязи в этом нет. В их порнографических открытках какая-то возвышенность. В музыке у них всегда есть ясное ядро, мимо которого не пройдешь. В ней нет густо замешанной европейской телесности, горячего и грубого звучания голосов, музыкальных инструментов, всех этих европейских соло, тошнотворного сентиментализма, как в Англии или в Америке, во Франции или в Вене, этого ощущения долгого поцелуя, клейкости, потери сил.
Китайская живопись — это аккуратность, никакого импрессионизма и трепета. Никакого воздуха между предметами — чистый эфир. Предметы едва намечены, они кажутся воспоминаниями. Они и есть, и в то же время их нет, словно ненавязчивые призраки, еще не вызванные к жизни сознанием. Больше всего китайцам нравятся далекие горизонты, то, чего нельзя потрогать.
Европейцу надо, чтоб можно было потрогать. Воздух у них на картинах густой. В обнаженных телах почти всегда чувствуется похоть, даже если сюжеты взяты из Библии. Жар, страсть и руки, которые тискают эти тела.
У китайцев особый дар знака. Уже в древней китайской письменности, времен печатей, не было сладострастия — ни внутреннего, ни в очертаниях, а в письменности, которая пришла ей на смену, не было больше окружностей, кривых, никаких огибающих. Освободившись от подражания, она стала абсолютно головной, худосочной, неочерчивающей (в охвате, огибании — сладострастие).
Китайский театр — единственный театр духовного.
Одни китайцы знают, что такое театральное представление. Европейцы уже давно ничего не представляют. Европейцы все показывают. Все тут, на сцене. Все в деталях, без исключения, даже вид из окна.
У китайцев же, напротив, то, что изображает равнину, деревья, лестницу, — появляется по мере надобности. Убранство сцены меняется каждые три минуты, поэтому они бы просто не успели разместить там мебель, предметы и пр. Это невероятно быстрый театр, как кино.
Они могут представить в театре куда больше предметов и пейзажей, чем мы.
Музыка подсказывает жанр происходящего или настроение.
Актер появляется на сцене в таком костюме и гриме, которые сразу дают понять, кто это. Тут не смухлюешь. Он может говорить что хочет. Мы-то знаем, как все обстоит на самом деле.