Чтение онлайн

Теперь я сообразил: один из них был мой спаситель! Эта мысль ожгла меня; собрав все силы, я поднялся и, выхватив из-за пояса палицу, шатаясь, пошел к борющимся – они теперь замерли у самой ограды, в последнем неподвижном усилии. В этой неподвижности было что-то зловещее.

Я был совсем близко к ним, когда тот, кто стоял спиной к обрыву, высвободил правую руку и ударил другого в живот; мне даже почудилось, что что-то блеснуло в темноте. Дальнейшее разыгралось с непостижимой быстротой: другой, приняв удар, отскочил и вдруг изо всех сил толкнул противника. Тот покачнулся, сделал шаг назад и очутился у самой ограды, покачнулся еще и… свет фонаря вырвал из темноты его лицо: в долю секунды я узнал Стэна!… Он медленно отклонялся назад,

хватая руками воздух и страшно глазея… Еще момент, и он полетел вниз.

Я обернулся и увидел моего спасителя: это был Кестлер! Свистящим шепотом он спросил:

– Как ты? – И так как я продолжал изумленно смотреть на него, он прибавил: – Идем! Моя машина тут, неподалеку!

Мы подошли к Полю – он уже пришел в себя и сидел на мокрой траве – и помогли ему подняться. Затем втроем направились к автомобилю. Мне показалось, что Кестлер сутулится.

– Вам плохо? – спросил я.

Он отвечал нехотя:

– Ничего… – И плотнее затянул пояс плаща…

Когда мы переехали Вашингтонский мост, он

остановил машину.

– Здесь вам лучше будет выйти… возьмите такси… – ронял он. Теперь я заметил, что он бледен.

– Что с вами, Кестлер?

– Я же сказал… Устал… поеду домой… Прощай, Алекс! – И, когда мы вылезли из машины, он крикнул нам вслед: – И никому ни слова… И меня вы не видели, слышишь?

– Хорошо, Кестлер… – Обеспокоенный его лихорадочной торопливостью, я хотел было вернуться к нему, но машина рванулась, пересекла улицу и, свернув влево, помчалась вверх по Бродвею.

Мы с Полем остались стоять на месте. Еще по дороге я привел его в надлежащий вид: вытер кровь с лица, почистил костюм и заставил причесаться. Он успел рассказать, как попал в западню и как едва не задохнулся в багажнике.

Когда мы уселись в такси, я сказал:

– Вот что, Поль! Уезжайте отсюда, и подальше! Вы как-то упоминали, что у вас родственники в Кентукки?

– Да, родственники, – заторопился он, – я и сам об этом подумывал.

– Деньги у вас есть?

Он сконфуженно развел руками. Я достал бумажник и, отсчитав двести долларов, протянул ему.

– Здесь вам хватит на билет и на первое время. Он принялся благодарить, но я прервал его:

– Только не болтайте! Ни слова никому, понятно?

Минут через десять он вышел из машины – в двух кварталах от своего жилища. Была половина первого ночи.

На другой день, перед самым обедом, к нам на фабрику позвонили из полицейского участка.

– Мартын Кестлер – ваш служащий? – любезно осведомился лейтенант.

Сердце у меня упало. Тихо и чеканно, как автомат, я отвечал:

– Да, служащий.

– Он вам не родственник?

– Нет, но мы старые друзья.

Полицейский помедлил, а потом сказал:

– Он вчера покончил с собой!… Вы слышите меня?

С трудом ворочая языком, я выдавил:

– Слышу… Как это… произошло?

– Приезжайте, расскажем!

Меньше чем через час я сидел в полиции, слушая монотонное чтение протокола: такого-то числа, в двенадцать часов ночи, в больницу – имярек – приехал Мартын Кестлер, тяжело раненный ножом в живот. Прибывшая полиция успела выслушать его показания. По его словам, он был удручен неудачей в делах и, придя в состояние депрессии, решил покончить счеты с жизнью…

Закончив чтение, полицейский взглянул на меня.

– Искренне вам сочувствую! – сказал он, вероятно прочтя у меня на лице безысходную грусть.

– Где он сейчас?

Полицейский назвал морг, и я, ничего не соображая, молча повернулся и вышел.

Дни потянулись мучительно долгие. Ликвидационный период требовал большой изворотливости. Это было особенно важно в отношении наличного капитала. Сознавая себя ответственным за крушение, я старался спасти хоть крохи, чтобы выплатить увольняемым служащим месячное

жалованье. К счастью, специалист-бухгалтер, совместно с адвокатской конторой, повел дело так ловко, что спасенных средств хватило с излишком.

Последним ушел старый Ханс. Он долго отказывался от двухмесячного оклада, наконец взял чек и обнял меня.

– Храни вас Бог! – сказал он, шмыгая носом.

Больше мне здесь нечего было делать: помещение и оборудование были опечатаны. Я сдал ключи в адвокатскую контору и уехал к себе в Нью-Йорк.

Какие-то личные средства у меня еще оставались, и я мог не спеша поразмыслить над тем, как устрою свое будущее. Но именно на это я сейчас и не был способен; как только начинал строить планы, я сбивался на фантастику: то порывался уехать в Африку, то становился золотоискателем, а то представлял себе, как отправлюсь в Лас-Вегас и попытаю счастья в рулетке. Но даже на таких фантазиях я задержаться не мог, потому что всякий раз меня обступали образы и воспоминания. Они преследовали меня во сне и наяву, создавая вокруг призрачный мир. В этом мире были нарушены основные силы притяжения – как в небесных системах, из которых удалены некоторые из планет. Дорис!… Кестлер!… Там, где они еще недавно были, теперь зияла мучительная пустота. Всматриваясь в нее, я испытывал тоску, граничащую с физической болью. Все мои попытки найти Дорис ни к чему не привели: она исчезла, словно растаяла в воздухе, не оставив после себя никакого наводящего следа.

Я забыл упомянуть о Бруте: он приехал проститься вскоре после той ночи. Он был бледен и задумчив, сообщил, что распускает организацию и уезжает – куда – не сказал.

Под конец я все-таки спросил:

– Вы знаете, что тогда произошло?

– Знаю.

– Что же вы об этом думаете?

Он помолчал, затем сказал:

– Это трудный вопрос… Да и Стэн с Полем – частности. Главное остается неразрешенным.

– Что именно?

Брут опять помедлил, прежде чем ответить:

– Видите ли, когда общество окончательно разделится на тех, кто могут убивать, и тех – кто не могут, это будет страшный день.

– Вы хотите сказать, что палачи нужны и добрым?

– Не знаю, об этом следует подумать… Прощайте! – Брут поднялся и, не протянув мне руки, пошел к дверям.

Потихоньку я стал пить; сперва понемногу, только вечером, но как я ждал этого часа! Два стакана крепкого напитка приводили меня в состояние относительного равновесия. Я бодрел, отправлялся в город и часами бродил по шумным улицам, завидуя веселью снующей толпы и в то же время поражаясь ее бездумности. Я говорил себе – они слепы, они как стадо, гонимое на скотобойню. Сегодня под копытами сочная трава, а завтра обескровленными тушами они повиснут на крючьях, так и не заподозрив, что жизнь их была дорогой к нелепой развязке. «Му-у-у!» – мычал я, уже не про себя, а вслух, и вызывающе смотрел в телячьи глаза гуляк, а они отвечали мне удивленными взглядами. И тогда мне мечталось стать диктатором, безграничным владыкой, и, схватив кнут, повернуть их вспять – пока не поздно, потому что в глубине души мне все-таки было их жаль. Нет, я не любил их и даже не старался полюбить – всех нельзя любить, и многих тоже нельзя – для этого нужно быть святым или… очень жестоким!…

Иногда эти мысли так будоражили меня, что, вернувшись домой, я выпивал еще и заваливался спать в сладкой надежде, что завтрашний день принесет какие-то важные решения.

Я похудел, оброс бородой и усами и, заглядывая в зеркало, удивлялся появившемуся в глазах лихорадочному блеску. Уж не болен ли я?! Но нет, физической слабости я не ощущал, да и мозг работал четко, без устали. Впрочем, насчет последнего не уверен, подчас мне казалось, что слишком непрерывно течет мысль; чтобы задержать ее течение, я выпивал еще.