Полюс Лорда
Шрифт:
… А вот зонта порядочного не придумали, потому что нет такого зонта и быть не может. А если и возможен он – зонт то есть, то совсем маленький, вроде игрушечного; или наоборот – большой, такой большой, что и прятаться под ним не захочется. Ну, как долго просидит думающий человек под общим зонтом? Год? Другой? Может быть, все пять? Так ведь со временем, как ни боишься мокроты, все равно высунешься, хоть для того лишь, чтоб поглядеть – откуда льет-то и что там за диво!…
Неразбериха таким образом получалась невероятная, потому что выходило, что и муки мои, стало быть, от другого корня. От какого? – спросите. Вот тут я и пасую. Мне только приходила на ум, и не раз, знакомая соблазнительная мысль, что основной стимул в поведении человека
Впрочем, Бог с ним, со вчерашним, а вот завтра, кто завтра окажется наверху? Может статься, что окажутся лучшие. А если их нет? То есть как это нет? – спросите. Да отменены они! Кем? Всеобщей уравниловкой – вот кем! Но не в этом одном суть; они-то отменены, а воля к власти не отменена! И лезут наверх не лучшие, а сильные – хитрые, жадные, жестокие.
Так где же выход? Нет выхода, хоть и ищут его ученые и философы, и те в длинных одеждах, что поют и пляшут на улицах; тут и просвещение, и экология, и чего только нет, а если поразмыслить честно – ничего не выйдет. Что же остается… ось Земли? Может быть, и ось, может, тот бродяга окажется помудрей всех этих ученых и мечтателей! Ведь только подумать: переместят эту ось, и сразу все поймут, что «не убий!», «не укради!» и т.д. и т.п. – не вымысел нашего ущербленного ума, а часть всеобщего закона. А если есть такой закон, то и здешние представятся по-иному; ч изымут их из рук торгашей и растлителей, и призовут праведных и мудрых и скажут: вот, у тех не вышло, возьмитесь теперь вы! И – кто знает – может, тогда не только большое, не только «не убий!», но и малое прояснится, и двенадцать инчей прояснятся, потому что нельзя же мерить человека линейкой, нельзя!…
Эта последняя мысль вернула меня к действительности. И тут же, в момент, я сообразил, что все эти мечтания и понадобились мне – как зонт, чтобы укрыться от этой действительности. И теперь она вся, всем объемом, вселилась в одно слово, в одно имя, и я, задыхаясь, выкрикивал в горячую мякоть подушки: «Дорис! Дорис!…»
Еще минута такой агонии, и я, вероятно, сошел бы с ума, но тут произошло непредвиденное: зазвонил телефон! Это который раз он выручает меня! Кто бы ни был на другом конце линии, он вовремя пришел ко мне на помощь…
Сняв трубку, я услышал, как всегда спокойный, голос Брута:
– Где вы пропадаете? Я уж второй день не могу к вам дозвониться!
С тех пор как провалилась наша последняя операция, Брут стал осторожнее и избегает звонить на дом. Я поражаюсь его хладнокровию и удачливости: последний провал едва не подвел нашу организацию под удар, но ему и тут удалось замести следы, так что следствие опять успокоилось на выводе, что все это – сведение счетов между бандитскими шайками.
По правде сказать, я в последнее время затрудняюсь определить свое отношение к этому делу. Не раз мне хотелось объясниться с Брутом, растолковать ему, что я уже не тот, что мне попросту не до них. Иногда же – как это ни странно прозвучит – эта бредовая авантюра представляется мне отдушиной, которую я приберегаю на случай другой развязки. Так уж я устроен, да и один ли я? О, если бы все слабые люди поняли – какая спасительная мудрость кроется в отчаянии, обретенном у последней черты! Сколько унизительных жалоб застряло бы у них в горле! Впрочем, вслух я этого не повторю – люди боятся парадоксов!
На следующий день я отправился по указанному Брутом адресу – в западной
части Бруклина. Застал там, кроме Брута, пятерых. Не было Поля и Вольтера. Зато явился Стэн; за все это время он лишь второй раз участвует в совещаниях, нисколько не скрывая своего равнодушия к нашей «болтовне». Его уже все знают и, как мне кажется, боятся.Когда я вошел, то сразу почувствовал, что атмосфера накалена. Брут выглядел озабоченным. Пат стоял спиной к остальным, рассматривая какую-то картину. Только Стэн, развалившись в кресле с сигарой в зубах, смотрел уверенно и нагло. Глубокий красный шрам, протянувшийся от уха вниз, придавал его физиономии что-то звериное, выжидающее.
По-видимому, здесь шел горячий спор, прерванный моим появлением. Подтверждение этому не заставило себя ждать.
– Вам удалось повидать Поля? – обратился ко мне Брут, бросив беглый взгляд в сторону Стэна.
– Нет! Звонил ему несколько раз, но безуспешно.
Брут прошелся по комнате и, остановившись в отдалении, сказал:
– Он нас беспокоит!
– Чем?
– Болтает много!
– Вы это сами слышали?
– Сами… – передразнил меня Стэн. – Может быть, прикажете представить вам звукозапись?
– Господа!… – пытался остановить нас Брут, но Стэна прорвало. Он повернулся ко мне всем телом и, свирепо тараща глаза, зарычал:
– А вы сами что-нибудь сделали? Как же, – моими руками, а про себя небось похваляетесь: «Мы пахали!» Болтуны никчемные, белоручки!…
– Довольно! – повелительно крикнул Брут. – Нам сейчас не до личных пререканий!
Стэн хотел было возразить, но под железным взглядом Брута осел и только пробормотал:
– Личных!… Хороши личные!
А Брут сказал, обращаясь ко мне:
– У нас достоверные сведения, что Поль ведет себя нелояльно.
Я пожал плечами:
– У него слабые нервы.
Я видел, как Стэна передернуло от моих слов.
– У бедного мальчика слабые нервы! – завопил он опять, строя идиотские гримасы.
Брут не выдержал.
– Заткнись! – крикнул он и ударил кулаком по столу так, что на полке запрыгали фарфоровые вазочки и статуэтки.
С минуту они смотрели друг на друга в упор. Стэн не выдержал и опустил глаза.
– Ладно уж… – процедил он. Тогда Брут повернулся ко мне:
– Дело, Алекс, нешуточное. Или Поль возьмет себя в руки, или нам придется его припугнуть. Понимаете?
Я молча кивнул.
– Тогда поговорим об очередной операции! – И Брут спокойно, словно ничего не произошло, стал извлекать из портфеля документацию нового «дела».
Еще через несколько дней ко мне в фирму позвонил Стэн. Я был неприятно удивлен и сухо спросил:
– Что вам угодно?
– Акция состоится сегодня вечером! – вкрадчиво отвечал он. – Брут просил передать.
– Почему ж он сам не позвонил?
– Он улетел в Чикаго.
Я вспомнил: да, это так, он действительно собирался…
– Где и когда? – спросил я.
– В девять часов, угол пятой авеню и восемьдесят шестой улицы.
– Хорошо, я приеду.
Повесив трубку, я некоторое время сидел как в трансе. Потом потер виски, потряс головой, но тревога не проходила. Тогда я позвонил Кестлеру.
– Зайдите на минуту! – попросил я. Он тотчас явился, в руках у него была папка с бумагами.
– Я еще не закончил… – начал было он, но я остановил его:
– Я сейчас не о том.
Он удивленно поднял брови.
– О чем же?
– Помните наш давний спор тогда, у вас?
Кестлер внимательно смотрел на меня, вспоминая. Потом улыбнулся.
– Это о том, как очистить нашу планету?
– Да, именно об этом!
– Но почему сейчас? Почему…
– Сядьте, Кестлер!
– Алекс, ты во что-то замешан?
– Сядьте! – повторил я.
Он опустился в кресло. Некоторое время мы молчали.
– Да, замешан, – сказал я наконец, – и основательно замешан. Это не вчера началось, это тянется полгода.