Чтение онлайн

Вадим печёт блинчики ловко и быстро: сразу видно, что готовить он умеет. Он говорит, что Алисы почти всё время не было дома, и Лизанька по ней всегда скучала. И возвращение мамы домой всегда было праздником: Алиса умела устроить веселье.

Он переворачивает блинчик, а я смотрю на ямочку на его затылке.

Вадим — художник-фотограф. Он показывает мне свою студию и работы, среди которых немало снимков Алисы. Я смотрю на настоящую Алису Регер и поражаюсь: оказывается, мы с ней не так уж и похожи. Нет, черты лица те же, да и фигура точь-в-точь такая же, но чем-то она от меня всё-таки отличается — выражением глаз, складом губ, поворотом головы. В ней есть что-то, чего нет у меня, и на первый взгляд даже трудно

понять, в чём именно заключается эта разница. Она — пульсирующий, трепещущий, живой огонь.

Мы рассматриваем семейные фотографии. Оказывается, Вадим не всегда был побрит наголо: везде на снимках он с волосами.

— Кажется, вы тоже сменили причёску, — замечаю я. — Мне кажется, с волосами вам лучше.

Он проводит рукой по голове и усмехается. Причёску он сменил после смерти Алисы. С тех пор новых фотографий не делалось.

В гараже стоит машина. Вадим снимает чехол. Это «Феррари» красного цвета.

— Любимая машина Алисы. Она обожала гонять на ней. Вообще, она любила быструю езду и водила очень лихо. Пару раз она попадала в аварию, но каким-то чудом не получила серьёзных травм. Она не раз говорила, что умрёт не своей смертью, не в постели, но судьба решила иначе…

Я обхожу «Феррари» кругом, скользя по нему рукой. Мне нравится эта машина, я чувствую с ней родство. Я бы не отказалась прокатиться на ней. Вадим не сводит с меня взгляда.

— Наверно, вам тяжело видеть меня, — говорю я.

Он говорит:

— Так странно слышать «вы»… Режет слух. Я отдаю себе отчёт, что это всего лишь тело, и борюсь с соблазном поверить в чудо.

— Наверно, мне не стоило появляться, — вздыхаю я. — Даже не знаю, о чём я думала… Простите, что разбередила вашу рану и напомнила о вашем горе.

— Прощу, — говорит Вадим. — Если останетесь сегодня с нами на ужин. Я приготовлю что-нибудь вкусненькое.

— Я и сама могу приготовить, — говорю я. — Если позволите, конечно.

— Что ж, попробуйте, — сдержанно улыбается он.

Я впервые демонстрирую свои кулинарные способности мужчине, смыслящему в готовке, и чувствую себя так, будто сдаю экзамен по домоводству. Если Эдик принимал «на веру» мою стряпню, то Вадим и сам мог бы меня кое-чему поучить. Однако он проявляет вежливость и уважение, не вмешиваясь в процесс и предоставляя мне полную свободу действий. Лишь только раз он оказывает мне помощь, когда я вытаскиваю тяжёлый и горячий пирог из духовки. Я смазываю его маслом, а Вадим пристально и задумчиво наблюдает.

— Алисе очень пошёл бы фартук, — говорит он. — Но она его никогда не надевала. Так странно…

— Что странно?

— Видеть, что было бы, если бы Алиса умела готовить.

Я спрашиваю:

— Мне расценивать это как комплимент?

— Если хотите, — отвечает он с чуть приметной улыбкой.

Я накрываю стол. Лиза следит за мной взглядом, и сейчас у неё в глазах тревога и боль. Она говорит:

— Папа сказал, что ты не мама. Это правда?

Вадим, чуть склонившись к дочери, говорит:

— Ты вспомни, Лизанька: разве мама умела готовить? Смотри, какой ужин нам приготовила тётя Натэлла. Она всё это приготовила сама. Мама так не сумела бы.

Лиза смотрит на меня и ждёт, что я скажу. Я говорю:

— Я только похожа на твою маму, моя хорошая.

Она опускает голову. На её ресницах повисли крупные прозрачные капли. Вадим со сдержанной печалью склоняется над ней.

— Лизанька…

Лиза соскакивает со стула, но бежит не прочь, а ко мне. Она взбирается ко мне на колени, обнимает меня изо всех своих детских силёнок и всхлипывает:

— Ты всё равно моя мама…

Странно: Маше я доказывала, что я её мама, но она всё равно отталкивала меня, а сейчас всё с точностью до наоборот. Лизе мне приходится объяснять, что я ей не мама, но она упрямо желает считать меня таковой. И я не могу

найти в себе силы её оттолкнуть.

В восемь я собираюсь уходить: мне нужно успеть устроиться в гостиницу, но Лиза меня не отпускает. Не в силах противиться чарам её больших доверчивых глаз, я соглашаюсь посидеть ещё, а она тёплым комочком прижимается ко мне. Она светлая, как солнечный лучик, и я не могу уйти от неё.

В итоге мне уже поздно ехать в гостиницу, и Вадим предлагает:

— Оставайтесь на ночь.

Я веду Лизу умываться и чистить зубы перед сном. Взяв её под мышки, я поднимаю и ставлю её на стульчик, и пока она чистит зубы, я расчёсываю её белокурые волосы. Потом она поворачивается ко мне и раскрывает объятия:

— Отнеси меня!

Моя шея попадает в тёплое кольцо её рук, а ногами она обхватывает мои бёдра, и я несу её в постель. Она и там не отпускает меня, и мне приходится прикорнуть рядом.

— Расскажи мне что-нибудь, — просит она.

А я говорю:

— Лучше ты мне расскажи, солнышко. Какую-нибудь сказку.

Она задумывается.

— Жили-были мама, папа и их дочка Лиза, — начинает она. — Мама была весёлая, красивая и добрая. Но она часто уезжала на съёмки. Когда она приезжала, они все играли и бегали, купались в бассейне, ели пирожные, и было очень весело. А потом мама заболела. Она лежала на кровати и не вставала. Она стала худая, как скелет. Они поехали в белый дом, в котором были люди в белой одежде. Они сказали, что мама не умрёт, ей сделают новое тело. Но мама умерла. Её отнесли на кладбище и положили в маленький шкафчик. Папа и дочка Лиза стали жить одни. Папа сбрил волосы и стал ходить во всём чёрном. А мама полежала, полежала в шкафчике и вылезла. Ей там было скучно, и она вылезла и вернулась домой, к дочке Лизе и к папе. И они снова стали жить вместе. Вот такая сказка.

— А теперь я расскажу сказку, — говорю я. — Жили-были мама, папа, дочка Маша и сын Ваня. Они жили очень хорошо. А потом, как и в твоей сказке, мама заболела. Её нельзя было вылечить, и ей оставалось жить очень мало. Тогда папа отвёз её в белый дом, где делают новые тела. Люди в белой одежде сказали, что не успеют сделать ей новое тело, но у них было тело, которое они сделали для одной тёти, а эта тётя не смогла дождаться, пока оно будет готово, и умерла. Они переселили маму в это тело. Мама вернулась домой к папе, дочке Маше и сыну Ване. Но что-то стало не так. Дочка Маша не узнавала маму, потому что у мамы было чужое тело. Она стала много плакать и заболела. А папа сказал, чтобы мама уходила, потому что он думал, что дочка Маша заболела из-за неё. И мама ушла. Она пошла искать семью той тёти, которая умерла раньше, чем ей успели сделать тело. Она её нашла. У той тёти была дочка Лиза, а ещё с ними жил папа, который после того как умерла тётя, сбрил волосы и стал ходить в чёрном. Мама пришла на кладбище, где в маленьком шкафчике лежала мама Лизы. А тут пришли папа с Лизой и увидели её. Девочка Лиза подумала, что это её мама вылезла из шкафчика. Они пошли домой, папа испёк вкусные блинчики, а потом мама приготовила ужин. Лиза не хотела, чтобы она уходила, и она тоже не смогла уйти, потому что ей очень понравилась Лиза. Она уложила Лизу в кроватку и они рассказали друг другу сказку. А потом Лиза крепко-крепко уснула.

Я завершаю сказку нажатием на носик Лизы.

Раннее утро, синие туманные сумерки. Над дверью дома горит уютный жёлтый свет. Лиза спит в своей кровати, за окном её комнаты — седые от инея ветки.

— Я слышал, какую вы сказку рассказали Лизе, — говорит Вадим. — Что у вас случилось, Натэлла? У вас в семье произошёл разлад?

Он стоит у кухонного окна с кружкой какао и смотрит на выбеленные инеем клёны у дома, по-прежнему одетый в чёрные брюки и чёрную рубашку. На столе в тарелке дымится горка горячих оладий.