Печать Кейвана
Шрифт:
И над белым львенком затикали часы бытия, зашумели листья Мирового Древа.
В первый раз это случилось, когда маленькому Уильяму исполнился месяц. Когда мать вошла в детскую, чтобы поцеловать младенца на ночь, на его месте в колыбели сладко спал белый львенок…
Обезумевшая от горя женщина рыдала и просила саванну вернуть ей ребенка. Долго боги леса оставляли ее мольбы без ответа. До тех пор, пока вновь не взошла на небе красная полная Луна. И на пороге фермы появилась рыжая львица с человеческим детенышем в зубах. Перед онемевшими от страха и изумления фермером и его женой, она положила маленького Уильяма на порог, зашла в дом, отыскала белого львенка, мирно спавшего в детской на подстилке, и аккуратно зажав зубами меховой загривок, унесла
Так происходило при каждом полнолунии. Человек и лев жили по очереди то в джунглях, то на ферме. Со временем окружающие привыкли к этому. Человеческий детеныш учился у зверей, а львенок перенимал жизнь людей.
Часы бытия ускоряли бег.
Но кто сказал, что юноша слеп? Верно, глаза его еле-еле различали солнечный свет. Но вместо этого, он осязал мир острым львиным чутьем и чутким слухом. Кто сказал, что слеп белый лев? Саванна наделила его человеческим сердцем и сознанием мага.
Но было еще кое-что. Странные видения беспокоили белого льва. Чудные пророчества и картины будущего являлись ему. Они прилетали внезапно, накрывали его волной знаков и ощущений, будоражили присутствием тайны. Тогда белый лев приходил к рыжему юноше и клал ему на колени тяжелую голову. Потому что единственный человек в Девяти Мирах, способный расшифровать эти виденья – Уильям.
А вода в часах бытия продолжала утекать…
Белый лев звался Великим Тайновидцем. Хотя иногда этим именем называли и Уильяма…»
Это рассказал мне Йан. Умолчав, где и при каких обстоятельствах он познакомился с рыжим Уильямом и его белым львом…
Вообще, все, что связано с Тайновидцем, окутано непроходимыми секретами и из разговорчивого Йана не вытянешь ни слова на эту тему. Знаю только, что их связывает трогательная грустная привязанность, о которой он не любит распространяться. И что не перестает удивлять меня, так это злая ирония Прядущих Судьбы. Полуслепой Уильям – единственный, кто не в состоянии оценить физическую красоту моего друга.
По красной пыли саванны на корзине монгольфьера я догадался, что он вернулся из Южной Африки.
– Йан, я не отвлек тебя?
Второй этаж виллы располагался амфитеатром над первым. Справа и слева на него вели две лестницы из висящих в воздухе ступеней, ни на чем, кроме магии, не закреплённых. Поднимаясь, он ответил не оборачиваясь:
– Сегодня идеальный вечер для полёта – легкий ветер, хорошая видимость и отсутствие дождя. С другой стороны – отличный коньяк в компании старого друга, который пропал без объяснения причин на три месяца… Это всего лишь вопрос приоритетов…
Я поднимался вслед за ним и споткнулся на ровном месте. Три месяца?!
– Прости, время пролетело незаметно…
– Сначала я подумал, что какая-нибудь юная ведьма околдовала тебя. Я уже готовился приготовить для друга противоядие от любовного дурмана… Но вдруг узнал, что твоя новая подружка даже не маг! Вот тут-то я и удивился! Чем же эта особа из горизонтальных смогла так заинтересовать тебя?
Благодаря стеклу, из которого сконструирована целиком одна стена и полкрыши, внутреннее пространство дома днем пронизано голубизной неба, а по ночам залито звездной бездонностью. Сейчас закат раскрашивал дом оранжевым, словно заливал апельсиновым соком. Минимализм обстановки подчеркивал эффектность архитектуры и единственной мебелью второго этажа были два белых дивана и круглый столик. Сквозь прозрачный пол проглядывал отполированный, как зеркало, черный мрамор холла, рождая головокружительную иллюзию, что ноги ступают по пустоте, и ты паришь над пропастью. Этого эффекта и добивался именитый архитектор.
– Все не так просто, – сказал я, усаживаясь на мягкое и теплое брюхо живого дивана, с жемчужной шкурой нежнее стриженой норки. Диван моментально принял форму, удобную моему телу, и принялся легонько массировать мне спину. Что и говорить, живая мебель – одно из самых гениальных изобретений современных магов.
– Это как раз очень просто. Ты либо маг, либо нет.
– У неё есть Дар, это очевидно. Но её родители не
хотели обучать её магии.Йан устроился на диване напротив меня и поставил хрустальный графин на круглый низкий столик, который явно обошелся ему в целое состояние. Это произведение искусства создали даже не из стекла, а из разноцветного света. Столешница висела в воздухе и калейдоскоп световых узоров в ней вращался, никогда не повторяясь.
– Все родители в Девяти Мирах мечтают, чтобы их чадо родилось магом! Эта твоя девчонка, как я выяснил, из бедной семьи. И ты утверждаешь, что её не хотели обучать колдовству? Ты не поинтересовался почему?
– Нет…
– Что вообще ты знаешь про нее?
– Она художница… Точнее, собирается учиться на художника. Выиграла грант на обучение в Академии Изящных Искусств. Подрабатывает в галерее «Вавилон». Там мы познакомились…
Йан покачал головой:
– И это все?
Слова Йана застали меня врасплох. Не разлучаясь, мы провели с тобой три месяца. И я ничего о тебе не знаю! Мы ночи напролёт болтали о всяких несерьезных, но милых вещах, слушали музыку, обсуждали твои рисунки, смотрели мультфильмы, читали забавные комиксы, заколдовывали шмелей и одомашнивали солнечных зайчиков. Мы занимались всеми теми важными мимолетными мелочами, которые обычно и создают счастье… Нет, у меня не было времени расспрашивать о твоей родословной.
– С ней все по-другому, Йан… С ней я чувствую себя живым.
Когда я взрывался в тебе, когда ты сжимала меня в объятиях, под твоими поцелуями я оживал. Не то, чтобы я нашёл ответы или смысл. Нет. Но когда ты была рядом, я перестал задавать вопросы и искать. С тобой я просто жил.
– Ладно, Виктор, не кисни. Когда ты вернёшься с этого нового задания, там, внизу у горизонтальных, все изменится, как всегда… Ты знаешь это не хуже меня. Возможно, она и не вспомнит о тебе. Или ты выбросишь ее из головы.
– Тебе не понять… Твоя самая длинная история вечной любви длилась всего один день, ведь так?
Йан нахмурился, словно я дотронулся до того, к чему прикасаться не стоит.
– Для тебя это один день, но для эфемеров – целая жизнь!
Эфемеры – еще одни существа нечеловеческой природы, жизненный цикл которых не превышает одних суток. Йану выпало несчастье влюбиться в одно из них во время его самого первого одиночного полета, когда новенький, только что приобретенный монгольфьер рухнул где-то в саванне Южной Африки.
– Твоя великая любовь хоть был «он» или «она»?
Йан опустил ресницы и мечтательно улыбнулся, погружаясь на мгновение в воспоминания:
– Оно не было человеком, друг… А мне было всего семнадцать. Может, однажды, ты и поймешь меня. Поймешь, что же такое настоящее чувство любви, не обремененное тяжестью пола и не плененное в тело.
– Эй, друг, что за приступ меланхолии?
– Виктор, мы оба знаем, что семейные радости, вроде отпуска на платных пляжах и отеля «все включено» не для нас! Для Воинов Времени не существует свободы выбора, в том числе и выбора окончания карьеры. Когда мы с тобой станем слишком стары, «2-Эйч-Икс» подыщет для нас последнее задание, с которого никто не вернется. Так закончишь ты, так закончу я… Невозможно представить, что такой убийца, как ты, выходит на пенсию и разводит герань. Или до последнего вздоха работает вахтёром на площади Пурпурных Молний.
Он прав, и от его слов у меня в сердце разворачивает ядовитый хвост скорпион дурных предчувствий.
– Пожалуй, есть альтернатива, друг. Веревка, прикреплённая к вентилятору в грязном притоне и неопознанный труп, гниющий в придорожной канаве…
Над столом повисла пауза. Разноцветные блики сменяющихся узоров калейдоскопа преломлялись в хрустальных гранях графина.
Тишину нарушил звук шаркающих шагов, поднимающихся по лестнице. Через минуту перед нами возник пожилой серокрылый ангел, одетый в бесцветную и бесформенную рубаху-платье в пол, какие носят все его соплеменники. Седые редкие, длинные волосы собраны резинкой в тонкий пучок на затылке, а костлявые пальцы теребят носовой платок.