Объятье Немет
Шрифт:
– Если бы ты только знал, какие острые у нее зубы! Но даже ими она не смогла перегрызть нити, которыми пришита моя душа. И тогда, разозлясь, что у нее украли добычу, стала жевать меня и терзать, чтобы подчинить своей воле. И подчинила. Кто вынесет такую боль? Я не вынес... Так, не сумев проглотить, она измыслила мне кару не хуже. Сделала меня своим орудием, опозорила меня и в посмертии, заставив совершить то, чего я бы не совершил никогда, и люди, почитавшие меня при жизни, теперь меня ненавидят, теперь меня презирают и ищут отмщения, как худшему из врагов. И вот теперь, наигравшись, она выплюнула меня, оставив странствовать, изжеванного, по земле. Сколько прослужит мне еще это тело?
Ошарашенный, переполненный изобилием этого монолога, Ати ухватился за первое, что запомнил. Что слушать Лайлина не хотел, уже позабыл.
– Кто-то хочет тебе отомстить?
– Хотят многие, - признал скромно дядя.
– Я прожил жизнь не без ошибок. Но все они давно потеряли мой след. Те же, кто нет, узнали о смерти и восторжествовали. Однако люди, которым я сейчас навредил здесь, в Гидане - навредил против воли!
– знают, что путь мой не завершен.
Ати забыл также и про ночной холод, про то, что стоит у окна босиком. Он весь обратился в слух. Но Лайлин вдруг замолчал.
– Ты, верно, не понимаешь?
– спохватился он.
Ати покачал головой. И хоть что-то все-таки понял, дядина сбивчивая манера, словно обращенная к самому себе, объяснение отрицала. Ему внезапно открылось, что Лайлин, некогда человек, без сомнения, хитрый и умный, не до конца, может быть, сознавал, что в смерти потерял не только тепло крови и биение сердца. Разум его тоже изнашивался.
– Почему ты вернулся сюда?
– Я жил здесь одно время, когда был моложе, - заговорил медленно дядя. Чувствовалось, что слова он находит с трудом.
– Меня пригласили, обещав большую награду. Я был уже известен тогда, а глава семьи Кезанис искал того, кто сможет снять родовое проклятье. Избавить от чудовища, которое поджидало его после смерти.
Кезанис! Секунда - и Ати вспомнил людей на улице.
Дядя потряс укутанной в ткань головой, словно отрицая ужасную истину сказанного. Потом продолжил, еще медленнее, чем прежде:
– Проклятье я снял, но снял неумело. Кое-чего не учел... И, сняв с другого, забрал себе. Поэтому Немет ждала меня за финальной чертой. Поэтому и теперь не оставит в покое. И пусть она не властна больше над той семьей, моими руками принесла им много несчастья. А ведь когда-то они щедро отблагодарили меня.
Так вот почему те люди были враждебны: Лайлин им навредил. Глава семьи Кезанис, говорил Арфе, умер. Своей ли смертью? Похоже, что не своей.
– Ты хотел обмануть ее, когда пришел к нам домой в Фер-Сиальце?
– спросил, наконец, Ати.
– Да. Прости меня! Но разве мог я сказать тогда тебе правду?
Ати подумал и согласился. Случись подобное даже сейчас, объяснение все равно бы было чрезмерным. И все еще таким оставалось: сколько ни говорил Лайлин, до конца Ати его не понимал.
– Зачем ты хочешь, чтобы швец обрезал нить? Ведь тогда ничто не спасет тебя от... Немет.
Он ждал, что дядя расскажет о том, что устал страдать и скитаться, был готов к этой лжи. Ведь ясно было: за горем и жалобами
Лайлин скрывал свою истинную задумку; в прошлый раз и теперь.– Потому что надеюсь ее убить.
Сбитый с ног этой правдой, Ати сказал только слабое:
– Вот как.
Но в действительности - чего еще мог хотеть Лайлин, как не избавления от той, что терзала его? Пронесший свое намерение через годы мучений, он вдруг представился Ати совсем в другом свете. Не обманщиком, но героем духа. И пусть этот новый образ был мимолетен, сомнение поселил.
– Куда ты?
– забеспокоился дядя, когда он скрылся в глубине комнаты.
Разгораясь, лампа осветила постель, и мирный вид нетронутых покрывал и подушек, обещавших отдых, утешил Ати в преддверии другого совсем зрелища. Вернувшись к окну, он думал дядю там не застать. Однако ошибся. Насколько же крепко было намерение Лайлина вернуться в Фер-Сиальце, раз он позволил свету упасть на себя! И сколько сил, верно, потребовалось, чтобы не двинуться с места, пока Ати смотрел.
Смотрел недолго. После - задул огонь и опустил лампу.
– На твоей руке помолвочный браслет, - заметил дядя в этой новой, отчетливой тишине, голосом тихим и мягким.
– Да, так всему и должно случиться. Новая жизнь на смену старой. Я завершу свой долгий век, а ты - вступишь в лучшую пору.
Многое предстояло еще обсудить. И все же, когда дядя так же мягко спросил:
– Отвезешь ты меня?
Ати ответил:
– Я попытаюсь.
Осуществить обещанное оказалось непросто. Всего один день оставалось провести их посольству в Гидане, и день этот, полагавшийся легким, измотал Ати. И все же он справился. Среди многих ящиков, которые подняли на корабль, оказался один, отцу неизвестный. Такая суматоха стояла вокруг, так много город дал разных, ценных подарков, не объяснив о них ничего, что лишний, неименованный груз затерялся легко. А утром накануне отплытия прислали еще две груженых повозки, и под штуками ткани ящик стал вовсе невидим. Капитан долго ругал чужестранных правителей, так расщедрившихся под конец.
Арфе Чередис приехал в последний момент. Поднялся по сходням, не глядя под ноги, с чудной для его возраста ловкостью. Он прибыл налегке: все дары уже были доставлены; прибыл, чтобы попрощаться. И, однако же, корабль никогда не покинул бы порт без этого из невесомых фраз составленного разговора.
Наконец, отец с Арфе поклонились друг другу. Жест почтения, чуждый, на самом деле, обоим. Но отец признал Фер-Сиальце родиной, а Арфе таким образом, на новый манер, выражал почтение городу.
Ати спустился на пристань, чтобы проводить его до повозки.
– Люди любят говорить, что путешествия дарят открытия, - заметил Арфе, когда возница уже откинул подножку.
– Но есть в любом месте и что-то знакомое. Иногда увидеть это важнее всего.
Ати не мог быть уверен, что тот знает, но слишком пристальным казался взгляд и совсем неслучайными - слова. Он склонил голову перед чужой мудростью:
– Это и вправду становится подчас главным открытием.