Обнаров
Шрифт:
– Наберут, понимаете ли, дураков и идиотов! Шагу ступить невозможно!
В палате из-за закрытых жалюзи был полумрак. Тихонько шелестел кондиционер, создавая приятную прохладу.
Беспалов огляделся, после полуденного солнца глаза медленно привыкали к приглушенному свету.
Белые стены, белая постель, черный паркет на полу, на тумбочке в вазе букет роз, под кроватью «утка» и мягкие шлепанцы, на стуле рядом длинный домашний халат.
Обнаров лежал на кровати, до подбородка укрытый одеялом. Его глаза были закрыты, лицо было спокойным и не выражающим абсолютно ничего. На какое-то
– Хреново дело… – неопределенно сказал Беспалов.
Он вздохнул, запустил руки в карманы брюк и уставился на Обнарова.
– Ты чего с Наташкой не разговариваешь, дурья твоя башка? Сестренка тебя с того света вытащила, заштопала. А ты? Старый, как маленький! Обидку, значит, закатил. Я-то не Наташка. Давай хоть поздороваемся.
Беспалов протянул другу руку. Тот помедлил, нехотя откинул одеяло и протянул в ответ забинтованную от запястья до локтя правую руку. Рукопожатие Беспалова было намеренно крепким. Обнаров поморщился от боли, но промолчал.
– Собирайся. К Наташке поедешь. Нельзя тебе домой. А то опять ванну нальешь, вены вскроешь…
Обнаров послушно сел в кровати, тряхнул головой, зажмурился, видимо, пытаясь побороть головокружение. Его лицо тут же стало мертвенно-бледным.
– Врача? – осторожно предложил Беспалов.
Обнаров не ответил, он свесил ноги с кровати и медленно, придерживаясь за спинку кровати, стал вставать. По стеночке он дошел до стенного шкафа с одеждой и медленно, нехотя, стал одеваться. Джинсы, пуловер, кожаная куртка…
– Слышь, Костик, может, уедем куда-нибудь, а? Обстановку сменишь. А что, меня ребята давно в Уссурийск зовут. По тайге походим, поохотимся. Встряхнемся. Тигра завалим. Ты как?
Обнаров точно не слышал.
– Ладно. Не хочешь в Уссурийск, поедем в Карелию. В голубые глаза озер посмотрим, рыбки половим. Там, говорят, рыбалка отменная. Местные баса из Америки завезли. Или на Ахтубу, в низовья Волги. Точно! Сомов ловить! Там сомы под сто двадцать килограммов! Круто, да?
Обнаров оделся и теперь, надев ботинки, тщетно пытался завязать шнурки. Пальцы плохо слушались, но он с тупым упорством повторял попытки вновь и вновь.
– Ну что ты делаешь?! – не выдержал Беспалов и, опустившись перед другом на корточки, стал завязывать ему шнурки. – Дурья твоя башка! Какие тебе, на хрен, сомы… Охота… Тигры… Твою мать! Чудило ты недоделанное! Так бы и двинул тебе по уху! Очки держи, – он протянул Обнарову темные очки. – Возле клиники толпа журналюг. Хоронят тебя!
Обнаров надел очки и молча пошел в коридор.
Запой продолжался четвертый день.
Хлипкое, пасмурное, серое ощущение себя. Дрожь в каждой жилочке, тошнота, застрявшая в горле, вонь и горечь во рту, тупая, непроходящая боль в голове, полуторанедельная щетина, почерневшее, исхудавшее лицо, грязные слипшиеся волосы, отощавшее сутулое тело, тошный запах блевотины и перегара.
– Хоро-о-ош!
Встав одной ногой на диван, взяв брата подмышки, Наташа не без труда подняла и посадила его. Мутными покрасневшими глазами он хмуро глянул на сестру и безразлично уставился в противоположную стену.
– Фу-у! Обнаров, ты как свинья. Пуловер облеван, штаны мокрые, мочой воняет. Это сколько ж выпить надо было?! Ну-ка, давай, снимай все.
Наташа
взялась за его ремень. Он грубо отстранил ее и попытался лечь.– Ну уж нет! Иди, к столу садись! Швы снимать надо! – приказала она. – Все по-своему делаешь! От больницы такси поймал. Смылся! Надо было тебя ко мне везти, там хотя бы был под присмотром.
На стол Наташа выложила из сумки инструменты и пузырьки. Потом надела стерильные перчатки.
– Иди, я жду!
Обнаров точно не слышал. Отсутствующим взглядом он смотрел перед собой и тяжело, хрипло дышал.
– Костя, не мотай мне нервы. Мне противно ухаживать за здоровым мужиком, как за маленьким!
Он не двинулся с места.
– Ну, хорошо.
Наташа села рядом и стала снимать с рук брата грязные бинты. Разбинтовав его руки, она поочередно внимательно осмотрела их, потом ловко, ниточку за ниточкой, стала удалять наложенные швы. Иногда Обнаров вздрагивал от боли в тех местах, где нитка задевала прикрывавшую ранку корочку, но по-прежнему не произнес ни звука. Обработав мелкие ранки антисептиком, смазав швы мазью, Наташа наложила легкую стерильную повязку.
– Ну, вот. Большинство швов – косметические. Корочки не трогай. Все… – сказала она, и стащив перчатки, откинулась на спинку дивана. – Завтра бинты можно будет снять, но мазь накладывать все равно дня три нужно. Для регенерации тканей.
– Может, душу твоей мазью, а? – хрипло сказал он. – Для регенерации тканей…
Наташа склонила голову брату на плечо.
– Слава Богу! Заговорил… Я боялась, у тебя с речью что-то.
– Плохо мне, Наташка. Думал, залью. Но… Не проходит…
– Костенька, не надо тебе больше пить. На тебя смотреть страшно. Ты же черный весь!
– Спать не могу. Пусто и страшно. Особенно вечером и ночью. Страх такой накатывает, что… хоть в петлю. Думал, выпью, усну, ее увижу, – он покачал головой, со вздохом сожаления добавил: – Не снится.
– А ты о живых думай! Егор по тебе скучает, плачет. Забери к себе Егора, маму. Тебе будет легче.
– Не будет. От того, что она Там, я не люблю ее меньше.
– Да будь она проклята, такая любовь! Ты губишь себя! Эта любовь легла на твою жизнь надгробным камнем! Кому нужна такая любовь? Тае?! Тебе?! Егору?!
– Ты не любила.
– А Жорик? А дети?!
– Мне не лги.
Обнаров отвернулся, откуда-то из-под подушки извлек недопитую бутылку водки и, приложившись к горлышку, тут же осушил.
Наташа притихла. Долго, внимательно она изучала свой маникюр.
– Ты меня с ним видел? – чуть смущаясь, спросила она.
– И с ним видел, и с другим видел.
– Жорику не говори, пожалуйста.
– Это твоя жизнь.
Раздался звонок в дверь. Обнаров посмотрел на часы, тяжело поднялся и, пошатываясь, пошел открывать.
Рассыльный из соседнего супермаркета внес в прихожую две коробки, Обнаров передал ему несколько купюр, тот поблагодарил и ушел.
– Что это?
Стоя в дверях, Наташа с любопытством разглядывала коробки.
Обнаров достал из кармана нож, выбросил лезвие и полоснул по клейкой ленте на крышке. Из коробки он извлек бутылку водки.
– Ясно… – упавшим голосом констатировала Наташа. – Костя, я не знаю, что мне с тобой делать.
– А ты, сестренка, в психушку меня упрячь. Сейчас это модно, – сказал Обнаров и, отшвырнув пробку, приложился к горлышку.