Мы-первопоселенцы!
Шрифт:
– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, - комментирует он.
Дальше из него сыплются лишь русские слова, колкую энергетику которых я чувствую даже у створки. Пожелания насыщенной сексуальной жизни тем, кто занимался комплектацией нашей добровольческой экспедиции, как я догадываюсь, содержат описания их беспорядочных половых связей с окружающей средой и с самим оборудованием.
Он реально псих.
– Ничего?
– спрашиваю я, когда Песчанникоф замолкает, чтобы разглядеть маркировку очередной рухляди.
– Иди сюда, - говорит он.
Я опасливо скольжу по наклонному полу, хватаясь
– Неси.
– Один?
Я перехватываю дуру поперек, и тяжелый конец ее едва не опрокидывает меня на спину. Песчанникоф с руганью возвращает мне вертикальное положение.
– Не урони, сука.
– А куда? Я не знаю...
– На!
– Он сует мне под мышку химическую лампу.
– Выходишь и забираешь левее, понял? Светлячок, сука.
Я иду. Цилиндр обжигает руки холодом и тянет вниз. В нем килограммов пятнадцать. От лампы нет никакого толка, но потерять ее страшно. На выходе из контейнера ветер бьет в лицо. В пятне зеленого света появляются и пропадают летящие льдинки.
Влево, вспоминаю я, забирать левее.
Мне становится смешно, пока я бреду бог знает куда, возможно, потеряв уже всякое представление о направлении. Я думаю, что похож на человека, укравшего фаллос у металлической статуи. Глупо, да?
Закругляющаяся стенка станции на несколько секунд вводит меня в ступор. Потом я торопливо загребаю ногами к тамбуру. Дошел! Добрался! Пропихнув внутрь цилиндр, я кое-как закрепляю светильник за решетчатым кожухом над люком.
В тамбуре меня начинает бить дрожь. Я оттаиваю, намерзшая ледяная корка осыпается с плечей. Ни за что, ни за что больше не выйду наружу! Это надо быть совсем уже больным на голову. Я стучу зубами. Б-б-больным.
Кагава и Энни встречают меня радостными объятьями. Поскольку дуру я не выпускаю из рук, наша встреча полна забавного символизма. Пленка шуршит о пленку.
– Джон, ты жив!
– А мы уже думари: все.
– Постойте, - говорю я, - постойте, дайте я положу.
Японец помогает мне аккуратно опустить цилиндр у стены. Пятна мочи желтеют у него на уровне коленей.
– А где русский?
– Там, - я киваю в сторону тамбура.
– Ты видел Корстку?
– разворачивает меня к себе Энни.
– Нет.
Я стараюсь не смотреть на ее грудь.
– Это не Корстка!
– сообщает мне Энни.
– А кто?
– Посмотри!
Она тянет меня к лежащему. Корстка или не Корстка не шевелится. Под пленкой белеет лицо. Глаза закрыты.
– Да, это не Корстка, - говорю я.
У нашего словака, словенца, венгра была борода. Здесь никакой бородой и не пахнет. Мало того, мне кажется, что человек этот ростом где-то с меня и гораздо щуплее Корстки.
– Смотри, - говорит мне Энни и слегка поддает лежащему ногой.
В не-Корстке что-то дребезжит.
– Смотри дарьше, - говорит Кагава и растягивает пленку на руке трупа.
– Что ты делаешь?
Я боюсь, что пленка лопнет, но этого, слава богу, не происходит. Зато сквозь нее проглядывает изящное металлическое запястье.
Протез? Я
еще не совсем отогрелся и плохо соображаю.– Вместо Корстки нам сунули манекен!
– выкрикивает Энни, теребя мое плечо.
– Джон, как они могли?
– Манекен?
Я смотрю на Кагаву, и тот кивает.
– Да. Сексуарьный автомат, - говорит он, расправляя пленку у не-Корстки на груди.
– Устаревшая модерь.
Я читаю проступившее название. "Sex-o-matic 57". Забавно. Я собирался прикупить себе такой, там, в земной жизни, двадцать четыре световых года назад. Конечно, не мужской автомат, а женский.
Позади нас вдруг с грохотом отлетает тамбурная дверь.
– Сукины дети!
– ревет Песчанникоф из холодного сумрака.
– Быстро помогли!
Забыв не-Корстку, мы бежим к нему.
Он подтаскивает к нам пластиковый ящик, который оказывается жутко тяжелым. Тонкая ручка врезается мне в ладонь.
– Взяли!
– командует Песчанникоф.
От него веет промерзшей злостью.
Оббивая углы ящика о комингс и ноги о ящик, мы кое-как переваливаемся в зал. Песчанникоф шумно и страшно дышит. Кажется, из клапана у него идет пар.
– Шевелитесь, сукины дети!
Энни оглядывается на меня, словно ждет, что я вмешаюсь. Но мне, Джону Элгуду Смиту, совсем не хочется быть джентльменом.
– Влево!
– командует русский.
Мы послушно забираем влево.
– Стоп!
Ящик бухает в прорезиненный пол. Энни трясет кистью. Кагава сгибается и хрипит. Песчанникоф выдергивает из-под ног прямоугольный лист покрытия. Под листом выдавлены углубления и разъемы в заглушках.
– Там, в тамбуре... Живо!
– указывает мне Песчанникоф.
Я иду в тамбур.
– Как вы можете?
– кричит на русского Энни.
– Мы вам не игрушки, чтобы по первому вашему слову выполнять ваши прихоти!
Я вижу, как русский манит ее к себе. Энни подходит и смело вздергивает подбородок.
– Я здесь единственная женщина!
– Я вижу, - говорит Песчанников и разворачивает ее спиной.
– У тебя кислорода - на пятнадцать минут, поняла?
Он проминает ногтем пленку напротив кислородных мешков и разворачивает Энни обратно.
– Не установим генератор - сдохнем.
В тамбуре я подбираю моток кабелей, несколько пластиковых пакетов и продолговатый кофр, видимо, с инструментами. Удивительно, как Песчанникоф затащил все это один. Меня слегка мутит. Вполне возможно, это признаки кислородного голодания.
– Вот, - на подгибающихся ногах я дохожу до русского и скидываю кабели.
– Все, я посижу, можно? Я очень устал.
– Посиди, - говорит Песчанникоф, обрывая тонкие стенки ящика.
– Спа...
Год двадцать пятый, день тот же.
Отчет Джона Элгуда Смита, добровольца из Рочестера, Миннесота.
Я всплываю из небытия, как душа к свету.
– Живой?
– спрашивают меня.
Я сомневаюсь.
– Давай-давай.
Меня хлопают по щекам, в лице возникают болевые ощущения. Свет теряет яркость, расширяет свои границы и подсовывает к моим не широко открытым глазам небритую и недоверчиво щурящуюся физиономию.