Чтение онлайн

– Мы здесь умрем, - говорит Кагава.

Самурайского в нем было - чуть.

– Зачем же нас тогда посылать?
– спрашиваю я.

– Боршие деньги.

– Мальчики, что там?
– подает голос Энни.

– Станция...
– я морщусь.
– Она не совсем готова.

– О, Господи! Мы замерзнем насмерть?

– Не знаю. Не сразу, наверное.

Добравшись до станции, мы с Кагавой - голые люди, обернутые пленкой, - по очереди скручиваем маховик на входном люке. Затвор подается туго, видимо, смазка застыла, или еще что-то, Кагава ругается по-японски. Когда

появляется Энни, мы уже тяжело дышим и готовы биться о станцию головой.

Пятнышки сосков у нее весело просвечивают, но, честно говоря, у меня совсем нет каких-то порочных мыслей. Боюсь, на холоде я не слишком функционален в этом плане. Впрочем, Энни все равно действует на нас мобилизующе.

От наших с Кагавой усилий маховик делает еще один оборот, но люк и не думает открываться. Энни садится прямо в снег.

– Все, мальчики, - вяло говорит она.
– Я пас.

Я сажусь рядом.

Мысленно я составляю претензию к "SpaceFarm", "Eurocorp Star Agency", а также к ООН, ЕКА и Агентству по безопасности космических полетов.

Я требую...

Год двадцать пятый, день, кажется, третий.

Отчет Джона Элгуда Смита, добровольца из Рочестера, Миннесота.

Пол на станции дышит теплом. Это замечательно. Можно согнуть руку. Можно согнуть ногу. Можно ущипнуть себя - жив? Жив. Сбоку, отогреваясь, пристанывает Кагава. Все-таки у японцев сложные отношения со смертью.

Я переворачиваюсь на спину. Шуршит пленка. Я не умер. Меня спасли. Первое чудо на отдалении двадцати четырех световых лет от Земли! Возможно, Иисус "зайцем" прокатился на нашем корабле.

Я приподнимаюсь на локте.

Чудо рядом. Под тускло светящейся панелью на стенке купола чудо в образе русского деловито копается в моем спас-чемоданчике, выкладывая из него и сортируя по кучкам пищевые концентраты, стимуляторы, биопротекторы и прочие полезные препараты. Другие спас-чемоданчики уже распотрошены.

– Так, - увидев, что я очнулся, Песчанникоф, наставляет на меня палец, - ты! В состоянии двигаться?

Я неуверенно киваю.

– Пошли.

Песчанникоф поднимается.

– Куда?
– спрашиваю я.

Из пленки, приблизившись, на меня смотрят безумные серые глаза.

– Туда, - Песчанникоф указывает на овальную кишку тамбура.

– Обратно?

Русский кивает.

– Ни за что!

Мне думается, что я храбр. Я, Джон Элгуд Смит, противостою безумию, пока Песчанникоф не начинает бить меня ногой по ребрам.

Это больно, хоть нога и босая.

Приходится подчиниться и, вскрикивая, идти к тамбуру. По пути мне встречается затянутый в пленку и неподвижный Корстка. Я с содроганием понимаю, что он мертв. Определенно, русский не любит церемониться.

Господи, мы попали во власть сумасшедшего!

Зачем, о, зачем его сунули к нам пятым номером? Возможно, он и спас нас лишь для того, чтобы реализовать свои дикие фантазии. Бедная Энни!

– Стой!

Я замираю. Песчанникоф надвигается и наворачивает на меня одеяло из желтой блескучей фольги.

– Это все, что есть, - говорит он.

Я не благодарю. Я гордый. Меня сейчас выгонят на мороз.

Песчанникоф тем временем

подходит к Кагаве и выговаривает ему что-то тихим голосом так, чтобы мне не было слышно. Видимо, это угрозы. Японец слабо шевелит руками, потом кивает своим кульком.

– Идем, - обращается ко мне русский.

Ему приходится подгонять меня. Раз!
– хлопает дверь тамбура. Два - мигает лампа, разрешающая выход.

Мы идем в обход купола. Снег летит и катится. Я семеню за русским, который широким шагом собственника меряет землю.

– Здесь ни хрена не установлено, - остановившись, наклоняется ко мне Песчанникоф.
– Ни генератора воздуха, ни синтезаторов. Силовая установка - дерьмо.

– Но как же...
– выдыхаю в одеяльную щель я.

– Никак. Ты сам видел.

– И что делать?

Песчанникоф машет рукой в сторону, где из поземки и снежных завихрений проступают оранжевые пятна.

– Там контейнеры с оборудованием. Первое - это регенератор найти. Кислорода здесь всего двенадцать процентов. Плюс примеси. Сдохнем ни за что. У нас запасов на час, полтора осталось, так что сам думай.

Думать я почему-то не могу. В голове шумит. Я бреду за русским, стараясь наступать в лунки его следов. Песчанникоф идет сквозь ветер, словно его нет, в то время, как мое одеяло пытается улететь. Я едва удерживаю его скрюченными руками.

Пятно контейнера выплывает неожиданным и желанным призом. Одним углом контейнер зарылся в землю и накренился. В результате снега намело до самой крыши, а перед створками вырос сугроб высотой около метра.

Песчанникоф опускается на колени и принимается отгребать снег. На мгновение он поворачивает голову и рявкает:

– Помогай!

– Я не уверен...
– говорю я.

– Пну, - угрожает он.
– Запинаю до смерти.

Мне приходится отпустить одеяло. Желтой тенью оно пропадает в зыбкой серой круговерти.

– Дурак, - шипит Песчанникоф, - подложил бы под колени. Это, сука, тебе не расходный материал.

Мы отбрасываем снег. Мой правый бок, подставленный ветру, быстро немеет. Потом немеет бедро.

– Шевелись!
– орет Песчанникоф.

Сам он работает двумя руками.

– Р-раз! Р-раз!
– командует он мне.

Снег взрывается дымными шлейфами, круглыми брызгами. Опадает, летит за спину.

Неожиданно я замечаю, что, энергично двигаясь, вполне согрелся в своей пленке и даже как-то вспотел. Мы полностью освобождаем одну створку, и этого русскому, кажется, довольно. Он поворачивает ручку запорного механизма.

Створка открывается. В контейнере царит холодная тьма.

– Погоди, - говорит Песчанникоф.

В пальцах его появляется стерженек химического светильника. Он дает резкий зеленоватый свет.

– Откуда?
– спрашиваю я.

Песчанникоф пожимает плечом.

– Из спас-чемоданчика.

В глубине контейнера перекрещиваются и распадаются, множатся тени. Распорки и противоперегрузочные сетки, несмотря на крен, удерживают груз на местах. Забираясь все дальше к противоположному торцу контейнера, Песчанникоф скоро начинает ругаться. Техника кажется ему или старой, или ломаной, или бесполезной.