Метка рода
Шрифт:
***
Проснулась она от топота да негромких переговоров домочадцев.
— Тише вы! Всех перебудите, сороки неуёмные, — знакомый уже строгий голос женщины прошелестел ветерком по светёлке, мягко ложась на Вейю.
Открыв глаза, уставилась взором в белёную стену печи, сухим мелом пахло от неё. Вейя вспомнила, где она, пошевелилась, повернувшись на другой бок, скидывая с себя шкуры. Бродица, поставив на стол кувшин, положив рядом завёрнутый в рушник пирог, встретила Вейю приветливый улыбкой.
— Как спалось на новом месте? — спросила ласково, прошла к полати и сняла деревянные плошки.
Вейя глянула на дочерей Бродицы. Ещё в исподних одна другой косу плела, они ничем почти не отличались
— Хорошо спалось, спасибо, — поспешила ответить Вейя хозяйке, потянувшись и зевнув в ладонь.
— Садись, раздели с нами трапезу, что боги дали.
Вейя не стала отказываться, да и как? Негоже обежать тех, кто под своим крыло приютил. Села за стол. Утро ещё, ранее небо только наливалось теплом, будто маслом топлёным, светлея помалу, из окна сквозняк струился, оглаживая плечо Вейи, холодя кожу. В другой части дома тоже возня началась — Годуяр, верно, пробудился.
В доме старосты непривычно, всё чужое: и запах, и стены из забитых сухим мхом брусьев. Долго ещё Вейя будет мотаться теперь, когда свой дом потеряла. Похоже, к тому привыкать помалу нужно. По разговорам гридней, до Каручая тут уже рукой подать — протоку минуть, а там веси обжитые, основаны полянами.
— Стало быть, хазары в наши земли идут? — заговорила старшая дочь, обращаясь к Вейе.
Бродица посмотрела на дочь строго, но та и не заметила вовсе укоряющего взора матери.
— Идут, Годуяр их на сборище общее позвал, — ответила Вейя, что знала сама.
Бродица тревожно глянула на Вейю, опускаясь на лавку, принялась разливать по плошкам парное, только с утреннего удоя молоко. Глаза обеих сестёр загорелись одинаково ярко, любопытство в них костром забилось, что даже вон щёки порозовели от волнения.
— Говорят глаза у них черные, как дёготь, страшные, и все степные костры в них горят. А сами они как коршуны — дикие. И кожа у них темна, что в ночи и не разглядишь их сразу. И жилищ своих у них нету, земля им постель, а покрывало — небо.
Вейя, выслушав её, отвела взгляд, надкусывая пирог, что отломила ей Бродица. Сама она хоть и жила на пограничье, а не видела их никогда. Хазары всё у самых крайних весей бывали, вглубь лесов не ходили, разве только налётами, и то от острога подальше. От слухов этих поляне степь боялись, как огня. Вейя знала по разговорам Гремислава, что больно норов их крут: коли не понравится что, разойдутся гневом — уж тогда беспощадны. Ещё он разделял их как-то: про одних говорил, что смуглы они до черни, а другие светлее — с теми ещё можно сговориться.
— А ещё говорят, — хитро сощурила глаза старшая, — их вожди жён имеют до дюжины.
— Хватит, — оборвала дочь Бродица, — больно разговорилась.
Она смолкла, взгляд потупив на мать. А младшая подавила улыбку только, за плошку, полную молока, потянулась.
Вейя и не задумывалась слишком о кочевниках, и о том даже не задумывалась, что предстоит повидать их самой. Волнение внезапно всплеснуло к горлу, что и есть перехотелось.
Девушки, молча поутренничав, засобирались, доставая наряды свои из ларей. И Вейя за сборы взялась. В окошко шум весёлый со двора залетал, видимо, уже сходились с дворов гридни к избе старосты в путь трогаться.
Глава 21
Не задерживаясь, поднялись в сёдла. Вейя поморщилась от того как потянуло мышцы — всё же отвыкла немного от верховой езды, все жаркие дни пробыла в Кряжиче, не выезжая никуда. Покинули двор старосты, направляя коней по берегу Сувьи, которая с каждой верстой всё ширилась, тянулась, словно в косе девицы, голубой лентой. На этот раз
Вейя поблизости князя держалась, но напрасно тревожилась — сотника с утра не видела, где-то всё средь гридней находился и сейчас уехал далеко вперёд. И хорошо. После вчерашнего не хотелось с ним встречаться глазами, хоть Вейя ни в чём не виновата, а избегала его, помня, как он набросился на неё на крыльце. Она и в самом деле испугалась силы его необузданной, грубой, такую только холодная стойкая Любица выдюжит, вот он и пришёлся ей, видимо, по нраву.Вейя с усилием вытолкнула из себя лишние мысли, что только смятение внутри крутило. На пути сосредоточилась. Оглядывала просторы, на которых плешинами рос кудрявый лесок. Луга в полесье стелились дикие, трава поднималась к животам коней, билась о носки сапог. У весячан сейчас много хлопот, ведь скоро начнётся самая важная пора — уборка урожая, в этот год земля одарила щедро, только набивай закрома. Все эти жаркие дни росло всё, зрело, и кто трудился усердно, тот обязательно пожнёт и всю зиму будет сыт, не испытывая нужду. В самом деле, и дни становились короче, а утра туманнее. Скоро и вода в реках остывать начнёт. От этих раздумий Вейе стало тепло и спокойно. Смотрела на редкие жёлтые листья на гибких ветках старых ив, предвещавшие скорую осень — хоть до холодов ещё далеко, а думать о зимовье уже нужно начинать, сама природа нашёптывала, напоминала.
Шёл княжеский отряд легко и бордо до самого полудня, а после око Ярилово воспылало жаром, будто в отместку — рано думать о холодах. Пекло нещадно, пришлось отряду у илистого бережка останавливаться — лошадей поить, да ополоснуться в реке самим. Вейя, глянув в сторону, где с другими старшими войнами да десятником разговаривал князь, присела у телеги на расстеленную шкуру, в тень прячась отдохнуть малость, всё же утомительный для Вейи после долгого перерыва был путь. И на телегу бы пересесть, что предлагали уже не раз князь и десятник, да Вейя отзывалась, упрямясь — назвалась в седло, теперь уже до конца. И только в дремоту, душную, напоенную тёплым сухим запахом трав, провалилась, как кмети шум подняли, что за несколько вёрст слышно их стало, спугнув с веток ив птиц разных.
— А ну, тише там! — зычный оклик Далебора оборвал резко общее веселье. — Раскагахтались гуси, только выпусти.
Гридни смолкли, видя, что не в духе сотник. Вейя невольно скользнула взглядом по сильному, ладно сложенному телу Далебора — тот броню скинул, оставшись в рубахе и штанах, что закатал до колен, войдя в воду с конём, верно, чуявшим раздражение хозяина — фыркал недовольно, глаза пучив. Далебор обернулся чуть, будто ощутил на себе чужой взгляд, полоснув Вейю, словно хлыстом, жгучим злым взглядом. Вейя аж заёрзала на месте, да куда прячешься?
— Что-то Далебор ныне как туча хмурая, всё ворчит, — усмехнулся гридень Вязга, который в стороне проверял упряжь, проходя вдоль крытого воза.
— Конечно, то дело немудрёное, — хохотнул другой гридень Межко, — коли не спать всю ночь — только и были слышны стоны из клети, — ответил, да тут же смолк, кашлянул в кулак, когда заметил сидевшую на земле Вейю, вспомнив, что среди мужей и девица есть.
На том разговор и был окончен, хотя если бы не заметили её, много бы она чего ещё услышала. Вязга только усмехнулся, головой качнув. Вейя и не обратила на то внимания, бывало, всякое она слышала в мужицкой ватаге Гремислава, когда с ним по весям разъезжала — привыкшая к колким словцам да насмешкам острым, которые, как и должно быть, водились в мужицком скопище. И всё же пронеслось едкое возмущение — и тут не упустил своего Далебор. Не изменит его ничего, верно, подола бабьего ни одного не упустит. Вейя отвернулась, всё же попыталась немного вздремнуть. И, кажется, удалось, слыша как сквозь туман глухие переговоры и шелест травы.