Чтение онлайн

Павел Васильевич обратился к рабочим цеха, к инженерам, к мастерам. Он сказал, что совнархоз уже одобрил проект, но надо переоборудовать цех своими силами, не снижая его выработки, чтобы это не отразилось на работе завода. Он просил всех подумать, как это лучше сделать, заметив, что именно поэтому и собрался здесь, на месте, технический совет.

Два часа длились выступления рабочих и инженеров, и, слушая людей, глядя на взволнованные лица, Павел Васильевич опять радовался общему желанию сделать все как можно лучше, любви к родному заводу, звучавшей в каждом слове, тому, что проект этот давно уже зрел в душе каждого рабочего и сейчас,

воплощенный в чертежи, не был для них просто бумажкой, а явился необходимым, вышедшим из желаний и стремлений делом, и теперь должен был войти в труд их рук. Спорили, отстаивали свои предложения, горячились иногда в споре, и в этой горячности было то главное, что создавало уверенность: будет сделано все, что намечалось. И ощущение этого общего, неодолимого потока мыслей и дел захватило Павла Васильевича. Он снова почувствовал себя в этом могучем потоке, частью которого был сам. Не один, а со всеми.

Дома было все то же. Жена начинала разговоры издалека:

— Треплются книги, не знаю, что и делать, совсем некуда деть, — как бы между прочим замечала она. Или: — Прямо не повернуться, куда хошь, туда и ставь всё.

Он понимал, куда это клонится, и молчал, словно не слышал.

— У главного инженера три или четыре комнаты, Паша? — тоже как бы между прочим спрашивала она.

— Три.

— Люди вот устраиваются, а мы… — и махала рукой.

— У него трое детей, — возражал Павел Васильевич.

— Павлик, — садясь с ним рядом и улыбаясь, говорила она. — Ну ты подумай сам: тебе ведь поработать дома негде. Я понимаю тебя, тебе это надо для того, чтобы другим сказать: глядите, как я живу, чего же вы хотите? Но это и людям не утешение — им нужны не слова, а квартиры, — и тебе плохо. Подумай.

— Надя, — я уже говорил, что не играю, а живу. Никому я ничего не говорю о том, как живу. Да и чем тут, собственно, козырять? На двоих две комнаты, тридцать семь метров. Разве это мало? Скажи — засмеют ведь. Я взял то, что меня устраивало. И не думал никогда козырять своей скромностью или еще чем.

— А директорскую квартиру отдал трем семьям. Это из любви к ближнему, конечно.

— Просто из чувства справедливости.

— Ну ладно, не сердись. Я ведь о тебе же беспокоюсь. Не хочешь — молчу, — без шума и без обиды говорила она. Но проходил день, другой, и разговор повторялся. Ее уступчивость и ласки не давали ему возможности ни рассердиться, ни возразить. Но потому и не было ему радости от них, что видел он — не беспокойство о нем руководило ею, а желание одолеть и добиться своего.

А квартира между тем наполнялась новыми диванами, стульями, креслами, буфетами. Все это покрывалось чехлами, подушечками, вышитыми дорожками. Жена с тещей целые дни бегали по магазинам в хлопотах об этом уюте. Если бы это были вышивки, сделанные ее руками, Павлу Васильевичу было бы приятно, но все было куплено на рынке или в магазине, и от всего отдавало чем-то чужим, мертвым.

Как-то, придя с работы, он разделся и сел в новое кресло отдохнуть. Надя была в комнате. Услышав, как пискнули под ним пружины, она обернулась, и лицо ее приняло испуганное, потом страдальческое выражение.

— Паша, — проговорила она, глядя на него так, словно он сделал что-то страшное. — Ну что ты делаешь? Неужели ты не видишь? Я стараюсь, стараюсь, а ты…

— Что? — не понял он.

— Ну неужели ты не видишь, куда садишься? Все застлано, убрано…

Она покачала головой

и, обиженно вздохнув, села на стул.

Павел Васильевич не удержался от улыбки.

— И ему еще смешно, — вспыхнула она. — Тут убираешь, убираешь, делаешь, делаешь, а он — только бы напакостить, и еще смеется.

— А ты послушай, как мне однажды сказал четырехлетний Сережа, сын Воронова. Я спросил, понравилось ли ему в гостях, а он и говорит: «Ничего, дядя Паша, только у них одни стулья сидячие, а другие глядячие». И у нас так же. Вот я и улыбнулся. Для чего же вся эта мебель, спрашивается? — пожал он плечами.

— Ну, с тобой надо говорить поевши! — И она убежала.

Однако ее замечания не прекратились, и Павел Васильевич стал садиться, как и все в доме, только на специальные стулья, не покрытые чехлами.

Это угнетало его. Вещи начинали давить, властвовать в доме. Не они для человека, а человек для них.

— Тесно у нас все-таки… — однажды снова завела Надя. — Ну прямо не повернуться… Людей порядочных принять негде…

— А чем ты, собственно, измеряешь порядочность? — сразу отодвинув бумаги, с которыми работал, и повернувшись к ней, спросил он. — Кто эти порядочные? И на кой черт они нам сдались? Порядочность человека заключается, по-моему, в скромности, в уважении других людей. Шикарные квартиры, кабинеты и прочие прилагательные к человеку — вряд ли что прибавляют к нему. По-твоему, у кого квартира в четыре комнаты, тот порядочный, а две — непорядочный?

— А что ты расходишься? — подступая к нему, закричала она. — О тебе думают, а не о себе только. Не я одна буду там жить. Ну, а чем измерять мне человеческую порядочность — мое дело. И пусть твои порядочные хоть в норах живут, а я не хочу и не буду!

— Ну, хватит! — обрезал он. — Довольно! У нас две большие комнаты, и на двоих этого достаточно. Газ, холодная и горячая вода в норе не водятся, а у нас это есть. Будут дети — будет и разговор о квартире, а сейчас прошу закончить его и не повторять. Бесполезно.

Она фыркнула, но продолжать спор не решилась.

«Почему так? — забыв о бумагах, думал он. — Почему? Этого ли я хотел и искал в жизни?.. Что же она искала во мне, чего ждала? Неужели той «широкой» жизни, о которой говорила однажды теща? Платья, мебель, шумные вечеринки. Как все это надоело! Ни радости, ни удовольствия, одна тягость. И я все это делаю, во всяком случае — не мешаю. Оседлали, брат, тебя. Узду надели. Но почему же она ни разу не поняла, что мне тоже чего-то хочется? Почему не хочет встать со мной рядом, а всё только свои желания, всё только свои прихоти… И я исполняю их. Я люблю ее, люблю, черт бы все побрал! И как сделать иначе? Возражать, ругаться, настаивать? Было и это — только неприятности, скандалы.

Нет, не любит! Не любит! Иначе бы пожалела меня. Любовь ведь — радость, крылья, помощь в жизни, а на мне тяжестью легла она, тяжело мне…»

И вдруг испугавшая его самого мысль пришла ему: «Да ведь она же старуха в душе! Она всё знает, что бы ни говорил я ей, ей всё уже говорено кем-то. С ней уже пробовали всё сделать, и всё ей известно заранее. Будто всё уже испытано ею и пережито. Надо детей, — решил он, — это изменит ее. Этого она не пережила. Дети дадут ей новые светлые чувства, отряхнут с нее все эти «не ново», «не оригинально», «слышала», «знаю»… Будет у нее забота, будет радость, и эту радость никто не поймет лучше меня и не разделит. Дети сблизят нас настоящим чувством, настоящей любовью».