Мечтатель
Шрифт:
Машины идут, перемалывая застарелое покрытие трассы. Когда-то давно здесь была спортивная магистраль, она охватывала район, и уходила загород, подальше от чистых и красивых кварталов. А потом места стало не хватать, магистраль соединила общие дороги между мегаполисами с верхними этажами новых зданий. Так, постепенно, столетие за столетием, город забирался выше и выше, пока не достиг настоящего уровня, ограниченного куполами. Подземелья отданы автоматическим системам, обеспечивающим жизнедеятельность всего организма, имя которому, — планета.
Воистину, планета превратилась в организм. В единый живой
Мертвая планета, на которой погибли почти все бактерии, на которой остались только люди, существующие благодаря химии, и тараканы, живущие благодаря людям, из кошмарных, иррациональных подземелий казалась живой. Только она осовременилась, она превратилась в киборга, но от этого жизнь ее стала еще более настоящей и естественной, чем тогда, когда ее покрывала зеленая трава и шумящие деревья.
Планета жила, и люди в ней были крошечными паразитами, симбионтами, которых и пустили в пищеварительный тракт не для того, чтобы они там на халяву обжирались, а чтобы они разлагали то, что не под силу кишечнику.
Планета умнее всех нас. Она нас перехитрила. Мы старались, жили, спасали себя, а на самом деле просто пахали, пахали и еще раз пахали на нее! Даже мой институт, он, как и сотни и тысячи библиотек, был просто элементарной ячейкой памяти, минимальной единицей запоминания, как триггер, хранящий исключительно ноль или единицу.
Планета… Вот ты какая, планета!
Я впервые разглядываю тебя изнутри. Можно сказать, что я, как хирург, прошелся по мертвому телу скальпелем, и теперь с интересом колупаюсь в выпавших на стол органах.
Мне никогда не удавалась видеть так много на такой глубине. Здесь почти нет камер. Они, даже отправленные сюда, живут не долго, а исчезают, ломаются, пропадают.
Но мне не требуются камеры. У меня за спиной переносной модуль, представляющий собой громадную антенну и сканер широкого диапазона. Я вижу то, что ранее было от меня сокрыто. И все больше и больше поражаюсь.
Лестницы и провалы, разрушения и коррозия, фосфорическое свечение гнили и радиационные зарева пожаров. Воздух почти не пригоден для дыхания. Здесь, глубоко в низу, навсегда осталась пыль нашего производства. Тяжелые металлы флюидами витают среди заброшенных строений, ионы врываются в тончайший слой аннигиляции, покрывающей корпус при работающих двигателях, и умирают, не успев осесть в клетках людей.
А мы все спускались и спускались. Ниже, ниже, ниже… Гробовое молчание. Люди боятся даже перешептываться, они уставились на мониторы и разглядывают скупое показание камер внешнего обзора. Оно застелено красноватой пленкой силовой защиты, оно не точно благодаря тысячам фильтров и искажений, оно не совершенно, но у них нет другого.
По их спинам табунами бегают мурашки, холодный пот продавливается сквозь поры, увлажняя одежду. Канавки на доспехах военных сумрачно поблескивают, отвечая их напряжению и чувству грядущей опасности.
Все ниже, ниже и ниже. Мы скользим по ровной поверхности, испещренной трещинами и засыпанной осколками осыпавшихся стен. Ровной? Да, когда-то она
была безупречно ровной. Но это время прошло, вместе с бесконечными оборотами планеты вокруг солнца.К сожалению, все меняется, изменение — это такое же свойство материи, как и смерть. Изменяются люди, изменяются судьбы, изменяется вера.
И лишь я нависаю над этим символом постоянства и вечности. Хронист беспристрастен, хронист холоден, хронист бездушен. Мы все такие. Мы все одинаковые.
Ниже, ниже, ниже…
Часы летят за часами. Машины двигаются, виляют по тесным коридорам, пробиваются в расщелины, пилят лазерами завалы, освобождая себе путь. Когда-то давным-давно, когда человечеству еще нужна была связь с нижними уровнями, из каждого здания к основанию вела широкая проторенная дорога. Сейчас большинство из них за ненадобностью уничтожили, а материалы переработали и использовали в других местах. Наша колея осталась почти целой.
Испорченные участки мы огибали долгими объездами, мы кружились из уровня в уровень, порой затрачивая на этаж по пятнадцать, двадцать минут. Этажи были выполнены высокими, красивыми, идеальными по меркам того времени. Но потом фундамент укреплялся, верхушка надстраивалась, и вчерашнее величие превращалась в посредственность. Иногда (точнее — почти всегда) здание строилось не только вверх, но и вниз. Оно просто зарывало, забуривало само себя. Высота у него оставалась та же самая, а количество жилой площади возрастало многократно.
И мы шли с этажа на этаж, наблюдая изменения эпох. Мода сменялась модой, увлечение увлечением. Повсюду толпились сломанные предметы, мебель, битое Неизвестно-Непонятно-Что.
Часы шли… Шли часы…
В конце концов мне надоело призраком шляться по окрестностям, представляя, как выглядел пейзаж энное количество лет назад. Начало крайнего уровня — это не фуфры-муфры. Это интересно и очень опасно. Очень.
Но пока ничего на экранах ни высвечивалось, и я, поудобнее разлегшись в кресле, закрыл глаза. Вокруг меня мягко замерцал купол изолирующего поля. Делать, кроме как спать, было нечего.
Эризан на Гарад и его ученики стояли в центре Храма. Он был закончен. Он наконец-то был полностью закончен. На это потребовался не один год и даже не один десяток лет, но они добились своего.
Храм… Он совершенен. Это лучшее, что было создано на жалкой третьей планете из группы миров Харат. И дай Бог, и дай Камень, чтобы хоть кто-нибудь когда-нибудь до него добрался.
— Великолепно! — устало улыбнулся на Гарад. — Вы сделали то, что не смог бы никто. Я горжусь вами.
Ученики смотрели на Эризана с полным восхищением. Их работу оценили, их хвалят, они герои! Но было одно «но». То, которое, кажется, целую вечность назад они обсуждали с Вирланом, Владыкой Совета, заслужившим титул «всезнающий». И сейчас на Гараду предстояло его обмануть.
Он подошел к ученикам и обнял их за плечи.
— Послушайте, мне надо кое-что с вами обсудить.
— Что учитель? — чуть ли не хором ответили они. За своего господина они готовы были лезть в огонь и воду.
— Дело сложное… — начал он и пересказал свой разговор с Вирланом. Когда он закончил, адепты потрясенно молчали. Потом Нилидий осмелел и поднял голову на учителя.