Марк Твен
Шрифт:
Интересно то обстоятельство, что Твен предсказал форму действий финансового дома Рокфеллеров, Морганов и др. именно так и было дальше — в конце XIX и в начале XX века, когда вся поистине чудовищная сеть федеральных банков и банков отдельных штатов страны стала принадлежать четырем-пяти финансовым (фамильным) группам.
Селлерс типичен и в своих химерических мечтах о мировой арене для торговли американскими товарами. Он намерен распространить американскую промышленную продукцию «на весь земной шар».
«Главный штаб наш будет в Константинополе, а арьергард в далекой Индии. Фабрики и склады в Каире, Испании, Багдаде, Дамаске, Иерусалиме, Иеддо, Пекине, Бангкоке, Дели, Бомбее, Калькутте! Ежегодный доход! Одному богу
Марк Твен представляет бредни Селлерса как нечто чудовищно нелепое и глубоко комичное. Однако чутье художника было верным — именно такой в действительности была направленность «деловой агрессии», принесшая США неисчислимые бедствия в конце XIX и в начале XX веков.
Селлерс добр, но это не определяет его социального лица. Как социальный тип он характеризуется полнейшей непродуктивностью своего существования. В ожидании «счастливого случая» он всю жизнь проводит в безделье, бахвальстве, пустозвонстве, вселяя неоправданные надежды в сердца близких — жены, детей, Лоры и Вашингтона Гаукинса. Недаром Марк Твен подчеркивает ядовитое очарование, исходящее от добряка и фантазера Селлерса. [182]
Насколько образ Селлерса казался Марку Твену важным, свидетельствует отношение писателя к переделкам романа в пьесу. В мае 1874 г. калифорнийский драматург Гильберт С. Денсмор сделал из «Позолоченного века» пьесу; главная роль в ней предоставлялась Селлерсу, которого играл Джон Раймонд (в Хартфорде). Твен был очень недоволен игрой Раймонда. В «Автобиографии» он вспоминает об этом и говорит, что Раймонд был хорош только в изображении юмористического. В остальном же был «пигмей из пигмеев». «Настоящего полковника Селлерса никогда не было на сцене. Была только половина. Раймонд не в состоянии был играть другую его половину, это было выше его уровня», — пишет Твен. По определению Твеча, у полковника Селлерса была «патетическая и прекрасная душа», которая «полностью» была взята в плен идеей обогащения. Вот эту-то «половину» натуры Селлерса Раймонд и не сумел сыграть на сцене. Твен опротестовал вариант пьесы Денсмора и предложил свой, назвав свою пьесу «Всемогущий доллар». Уорнер в переделке участия не принимал. «Всемогущий доллар» имел на сцене большой успех. Спустя несколько лет Твен захотел написать другую пьесу, «Полковник Селлерс», в сотрудничестве с Гоуэлсом. Гоуэлс для этой цели приехал на несколько недель в Хартфорд, и писатели работали вместе — «нагружали пьесу комическим».
182
С образом Селлерса Твен долго не мог расстаться. Его рассказ «Роджерс» (1878) посвящен тому же типу враля-виртуоза, хвастуна, оборванца, кичащегося своими «великосветскими» связями.
Образ Селлерса стал более экстравагантным и даже фантастическим, так что пьесу «Полковник Селлерс» можно рассматривать как прообраз Селлерса в «Американском претенденте». Пьеса шла недолго в бостонском театре.
Дильворти-Селлерс — это двуединый лик послевоенного времени в США. Маниакальная жажда обогащения, владеющая Селлерсами, объясняет их пассивное отношение к политике и господство Дильворти в области политической жизни.
Деньги, золото — многоликий зримый или незримый персонаж многих произведений Твена. Могучая сила, развращающая и притягательная.
В «Позолоченном веке» все герои романа жаждут денег и богатства; в «Томе Сойере» мальчики ищут клад; в «Гекльберри Финне» мошенники — «король» и «герцог» — пытаются овладеть чужим золотом; в «Жизни на Миссисипи» автор подрался с приятелями из-за воображаемого клада; в «Пустоголовом Уильсоне» Том Дрисколл из-за денег продал мать в рабство; в рассказе «Банковый билет» одно призрачное присутствие денег делает нищего богачом; в рассказе «Человек, развративший
Гедлиберг» мешок с поддельным золотом становится причиной позора целого города.Не трудом добываются богатства, а жульническими махинациями.
В романе «Позолоченный век» описан типичный для 70-х годов в США «железнодорожный бизнес»: спекулянты пытаются создать видимость полезной работы, чтобы с помощью этой шумихи убить двух зайцев: привлечь внимание и сбережения наивных людей к «предполагаемой» линии железной дороги и обобрать их; получить ассигнования в конгрессе и присвоить их.
Красавец Гарри Брайерли в великолепном «инженерском» костюме позирует с рейками и нивелирами перед простодушными фермерами, устанавливая «линию», хотя сам «не смог бы отличить паровоза от телеги с углем».
Деятельность спекулянтов с их «дутыми» предприятиями и начинаниями, ажиотаж вокруг несуществующего кончаются крахом и разорением. Глава XXVI романа, повествующая о банкротстве отца Руфи мистера Болтона, заканчивается остроумным газетным анекдотом. Крупный спекулянт по рудным и земельным делам говорит: «…два года тому назад я не имел ни цента, а теперь у меня два миллиона долларов долгу».
Твен устанавливает взаимосвязь между ростом спекуляций и ухудшающимся положением рабочих в стране. В романе обрисована типичная ситуация: обманутые спекулянтами рабочие, выпрямляющие никому не нужную речушку Коломбу и не получившие ни гроша за свою работу, поднимают бунт, сжигают конторские книги и обращают в бегство самозванного инженера Гарри Брайерли.
Мысль о том, что спекуляции наносят огромный вред — экономический, идеологический, духовный, — много раз варьируется в романе.
В горячечной атмосфере повсеместных в США земельных спекуляций рожден один из выразительных твеновских образов в романе — «земля в Теннесси». Этот мираж богатства в семье Гаукинсов принес ей страдания и бедствия. Вашингтон Гаукинс стал седым стариком в тридцать лет, гоняясь за возможностью по баснословной цене продать «землю в Теннесси» железнодорожным или промышленным компаниям.
Твен настойчиво твердит, что эта химера изуродовала всю жизнь семьи Гаукинсов — лишила ума, воли, трудолюбия, принесла преждевременную старость, позор, смерть.
«Позолоченный век» — незаслуженно забытое произведение. Сотрудничество с бездарным Уорнером, сделавшее роман неполноценным в художественном отношении, дало возможность буржуазным литературоведам опорочить его и ловко сбросить со счета, как будто у Марка Твена и не существовало этого обличительного публицистического романа. Здесь нельзя было представить Марка Твена «забавником», потому что в романе почти нет Твена-юмориста, зато есть Твен-обличитель.
Нигде нет свидетельств того, как Марк Твен воспринимал Парижскую коммуну. Но примечательно, что именно «Позолоченный век», появившийся после Парижской коммуны, а не сатирические рассказы, написанные до нее, содержат наиболее прямые политические высказывания Твена: вся власть — народу, а не буржуазным спекулянтам; правительственные учреждения нужно очистить от мошенников и негодяев.
Сама идея, что политическая власть — народная суверенная власть, и то, как энергично, настойчиво, сурово Твен упрекает свой народ в равнодушном отношении к государственным делам, тоже говорят о воздействии революционной европейской мысли на сознание Марка Твена.
Ведь еще так недавно, четыре-пять лет тому назад, он задорно кичился перед «феодальной Европой» американским республиканизмом.
В «Позолоченном веке» этот задор улетучился. Во всем романе нет ни слова об американском превосходстве перед Европой. Но Марк Твен еще не отвергает идей буржуазной демократии, связывает будущее страны «с большинством прямолинейных и честных американцев».
«Лишь бы они облекали своим доверием и избирали на ответственные посты только лучших людей из своей среды!» — почти с тоской восклицает Твен в предисловии.