Марк Твен
Шрифт:
«Дело очень просто, ассигнование конгресса стоит денег. Прикинем для примера. Большинство в комиссии палаты, скажем, по 10 тысяч долларов за голос — 40 тысяч; большинство в сенатской комиссии по стольку же за голос — 40 тысяч; маленькие надбавки одному-двум председателям в одной или обеих этих комиссиях, скажем, по 10 тысяч долларов каждому, — 20 тысяч. И вот вам для начала все 100 тысяч и разошлись!»
Дальше, оказывается, нужно еще купить прессу, а главное — «высоконравственных» членов конгресса, а они стоят дороже обыкновенных продажных депутатов. Затем нужно подкупить жен, детей и слуг членов конгресса, оплатить рекламу — и так далее, без конца. Ассигнование конгресса в описываемом случае не только все было съедено взятками, но железнодорожная компания еще задолжала 25 тысяч долларов, так и не удовлетворив всех «заинтересованных лиц».
175
Обличения Марка Твена не теряют своей злободневности и поныне. Политические нравы современной Америки не подверглись изменению. В книге Д. Грэхема «Мораль в американской политике» (1954) говорится, что только в 1949–1950 гг. на подкуп конгресса лоббистами было затрачено 20 миллионов долларов.
Своего главного героя — сенатора Дильворти — он списал с реального лица — сенатора Помери из Канзаса. Но в Дильворти заложен и Твид, и десятки, сотни ему подобных.
В образе сенатора Дильворти сконденсированы характерные черты прожженного американского дельца-политикана. Дильворти обладает теми необходимыми чертами характера, без которых нет ходу в конгрессе, — покупает и продает голоса, вопит о добродетелях и беззастенчиво грабит государственную казну, заботится о «благоденствии негров» — то есть о своей собственной выгоде, — ханжествует на публичных молитвенных собраниях, роет яму соперникам в конгрессе; прилагает максимум энергии, проявляет чудеса интриганства, чтобы добиться принятия «воровского» билля и положить миллионные ассигнования себе в карман. Об этом знают все заседающие в конгрессе, называют Дильворти и его шайку ворами и… потихоньку продают ему свои голоса.
Твен с горечью указывает, что бесчестье и продажность политического деятеля стали общепризнанной нормой общественного поведения.
«Ведь по всей стране летят телеграммы и повсюду обсуждается как что-то невиданное, если член конгресса голосует честно и бескорыстно и отказывается извлекать выгоду из своего положения и обкрадывать правительство», — возмущается писатель.
Меткий глаз художника-реалиста подмечает одну из характернейших черт типа американского политикана. Дильворти умеет получать прибыль даже с видимости честности, с видимости благочестия, с видимости трудолюбия — со всего берет свои проценты.
Ханжа и лицедей, «он являлся в церковь; принимал на себя руководящую роль на молитвенных собраниях; посещал и ободрял общества трезвости; дарил своим присутствием дамские рукодельные кружки и даже изредка брал в руки иголку и делал один или два стежка… ничто не могло его удержать от посещения воскресных школ — ни болезнь, ни ураган, ни усталость».
Его речь в воскресной школе деревушки Коровий город — образчик бесстыдной, грубой лести в адрес избирателей и не менее бесстыдного, циничного и елейного самохвальства («…бедный маленький мальчик, любивший свою воскресную школу, сделался таким великим человеком. Человек этот стоит перед вами!»)
Вот как делается политический бизнес!
Дильворти и ему подобным не нужно ума, сердца, честности — все это «устарело». Личина, которую носит ловкач Дильворти («джентльмен», «верующий» «патриот»), вполне достаточна для преуспевания при любых превратностях судьбы.
Сенатор Дильворти уличен в подкупе своих избирателей. Его яростный враг Нобл изобличает Дильворти в сенате.
«…Я являюсь представителем всего народа, — говорит Нобл, швыряя взятку Дильворти на председательский стол. — Вы знаете не хуже меня, что весь народ открыто презирает не более не менее как три пятых сената Соединенных Штатов. Три пятых из вас — Дильворти!»
Сенат терпеливо снес пощечину и… горою встал на защиту Дильворти. Сенаторы употребили всевозможные казуистические приемы, чтобы доказать, что Дильворти невинен, а Нобл… взяточник.
Роман заканчивается тем, что Дильворти, благополучно извернувшись, продолжает свою «кипучую» деятельность. Такая концовка символична. Дильворти останутся неуловимыми до тех пор, пока они будут хозяевами законодательных
собраний.Дильворти — напыщенное убожество, ничтожество в интеллектуальном отношении. Его ханжеская высокопарность в речах, обращенных к избирателям, умопомрачительная ловкость в темных аферах, совершаемых с помощью членов законодательных собраний страны, необходимы писателю для того, чтобы охарактеризовать демагогию как политический бизнес. Демагогия — дымовая завеса; она заслоняет от народа реальные дела политиканов. В то время как американский обыватель тешит свое мелкое самолюбие игрой в высокопарность, называя города и своих детей громкими именами, прославленными в истории, Дильворти делает на этом увлечении крупную политическую игру, приносящую ему огромные барыши.
Одна-две гротескно выделенные черты Дильворти — краснобайство и наглая изворотливость — дают Марку Твену возможность создать характерный для начала 70-х годов новый послевоенный тип политического дельца США.
Политика — бизнес; в этом кратком и многозначительном художественном обобщении заложено многое. Твен-реалист заметил то зерно, из которого вскоре вырастут ядовитые злаки.
В «Позолоченном веке» Твен выражает тревогу по поводу того, что народ, равнодушный и пассивный, передоверил государственную власть банде грабителей.
Нужно отдать должное прозорливости Твена: он чуял смертельную опасность в политической пассивности народа. Он внушал рядовому американцу мысль о том, что политические права народа — его суверенные и священные права. Поступившись ими, трудно будет вырвать их обратно из рук хищников-бизнесменов.
Насколько верны были позиции Твена, описавшего всеобщую продажность сенаторов и конгрессменов и преступное равнодушие народа к политическому бесчестию правительственных учреждений, говорит письмо Энгельса к Марксу от 15 ноября 1862 года. Энгельс пишет, ожидая результатов выборов в Нью-Йорке:
«Никак не могу понять, каким образом народ, поставленный перед великой исторической дилеммой, когда дело идет о его собственном существовании, может после восемнадцатимесячной борьбы стать в своей массе реакционным и голосовать за малодушную уступчивость. Хотя это и хорошо, что буржуазная республика основательно оскандалилась также и в Америке… но все же меня злит, что какая-то паршивая олигархия с населением в два раза меньшим оказывается столь же сильной, как и неуклюжая, большая, беспомощная демократия». [176]
176
К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, стр. 133–134.
Политическая неразвитость масс глубоко тревожит Марка Твена. Люди не умеют понять своей беды, хотя «большинство американцев прямолинейны и честны», — утверждает Твен в предисловии к роману. В романе Твен выступает как политический воспитатель масс, учит их развивать в себе умение критиковать, обобщать, анализировать.
Рассуждая в романе о том, что народ был возмущен наглостью хищника-политикана, Твен комментирует:
«Заметьте, он был возмущен не потому, что подкуп — явление необычайное для нашей общественной жизни, а только потому, что это был еще один новый случай. Может быть, хорошим и достойным людям, составляющим народ, не приходило в голову, что, продолжая уютно сидеть по домам и передав истинный источник своей политической мощи («основные права») в руки содержателей баров, игорных домов и бесчестных спекулянтов, — словом, людей, которые не церемонятся вознаграждать себя щедрой рукой из общественной казны за время, которое они отнимают для общественного служения у своих спекуляций и ремесел, — они всегда могут ожидать «нового» случая в таком же роде и даже дюжины и сотни их…»
Народ — это великая сила, когда она в действии. Твен свято верит в политическую мощь народа и употребляет все старание писателя-публициста, чтобы расшевелить, растормошить этого ленивого великана, вызвать к жизни его политическую активность. В этом отношении «Позолоченный век» — роман, близко стоящий к публицистике.
В предисловии к роману Марк Твен пишет: «В государстве, где нет лихорадки спекуляций, не может появиться жажда внезапного обогащения».
Это жизненное наблюдение определяет внутреннюю связь художественных образов в романе: спекулянты Дильворти порождают Селлерсов. Одержимые маньяки, грезящие о богатстве, заражают весь народ несбыточными химерами и равнодушием ко всему, что не связано с наживой.