Чтение онлайн

— Прощайте, дяденька, прощайте. Авениръ, прощайте, не держите меня.

Онъ ужь сидлъ въ сдл и разбиралъ поводья, а они глядли на него въ послдній разъ….

— Ну, смотри жь, не давай имъ спуску, заговорилъ майоръ.

У Юліи стукнула форточка, она выставила голову и крикнула:- Берегите себя!

Онъ махнулъ рукой и поскакалъ. Вс словно замерли, глядя ему вслдъ; вотъ онъ примчался къ своей шеренг, примкнулъ къ Іоськ, детъ рядомъ съ нимъ; мрно вторятъ копыта маршу на трубахъ….

Русановъ глядитъ вокругъ себя: все знакомыя мста; вотъ у этой березы они сидли на душистомъ сн и толковали о новой жизни, закипавшей по селамъ; передъ ними или передъ нимъ по крайней мр открывалась свтлая будущность…. Вонъ тамъ, заплетая внокъ изъ полевыхъ цвтовъ, она въ первый разъ

пожала ему руку въ отвтъ на мечты о труженичеств въ пользу народа… Вонъ въ той чащ разсказывала ему свою исторію… Все это скоро вернется, и листья зашумятъ, и цвты запестрютъ по лугамъ, и сно будетъ также мягко, также душисто… Стоявшіе на крыльц видли какъ онъ оглядлъ всю окрестность жаднымъ взглядомъ, будто хотлъ унести ее съ собою, и махнулъ имъ фуражкой; они отвчали платками; вотъ передовые повернули за церковь, вотъ и онъ за ними; они все еще смотрли на задніе ряды, точно они составляли часть его; наконецъ и т скрылись… Маршъ все слабе и слабе… Замолкла музыка, а стоявшимъ на крыльц все чудились тихіе, отрывистые звуки.

(До слд. No.)

В. Клюшниковъ.

Въ одной изъ каютъ парохода, державшаго на Венецію, мужская компанія шумно ужинала `a la fourchette. Въ конц стола сидлъ Бронскій съ двумя Поляками въ національныхъ костюмахъ. Подл него развалился Леонъ, лниво помшивая свой грогъ. Молодой гарибальдіецъ, въ красной рубах, съ жаромъ объяснялъ отставному зуаву позицію Аспромонте, разставляя по скатерти стаканы и обдавая собесдника залпами сигарнаго дыму. Французъ разсянно слушалъ, положа локти на столъ и насвистывая марсельезу. Полная беззастнчивость выражалась на лицахъ собутыльникомъ, несмотря на то что, обращаясь къ Бронскому, вс они звали его генераломъ. Какъ только вино пошло въ круговую и разговоръ сталъ общимъ, графъ оставилъ свое мсто и поднялся на палубу.

Темная ночь. Волны хлещутъ о бокъ парохода; блая пна съ глухимъ гудомъ дробится въ колес. Инна стоитъ, облокотясь на бортъ и глядя на воду; въ ушахъ смутно проносятся крики капитана, возня матросовъ. У ней на ум какая-то безпредметная дума.

— Что жь вы ушли отъ насъ? сказалъ графъ, насилу разглядвъ ее при тускломъ свт мсяца въ блесоватыхъ краяхъ черныхъ облаковъ.

— Что жь мн-то? Я тамъ лишняя, только мшала бы.

Графъ оперся на бортъ возл нея, спиной къ морю.

— Право, какъ посмотрю я, какъ имъ весело, какія они вс беззаботныя головы, даже страшно становится…. вдь этимъ шутить нельзя, дло затяно громадное…. Неужели намъ на такихъ только разсчитывать?

— Вотъ ужь и на такихъ! отвтилъ Бронскій:- это такъ, для обстановки; чтобы видли, что наше дло — дло всхъ національностей…. Шли бы вы себ въ каюту, ночью будетъ безпокойно, да надо жь и отдохнуть.

— Немногимъ приходитъ въ голову, что тамъ, на твердой земл, за крпкими затворами, скоро будетъ также ненадежно, какъ здсь, задумчиво проговорила она.

— Нтъ, многимъ; вы что-то ужь слишкомъ свысока на людей нынче глядите.

— Отчего жь этого никто не высказываетъ?

— Я думаю оттого что въ азбук есть.

— Знаете, я сама очень люблю этотъ тонъ, а сегодня онъ мн почему-то непріятенъ.

— Можетъ-быть вы въ мор перераждаетесь?

— Нтъ, ршительно никакой глупости не могу возразить…. Покойной ночи!

— Завтра Пасха, вспомнилъ ей Бронскій.

Она кликнула Лару, прошла въ свою каюту и взлзла въ койку.

Полгода перелетной, заграничной жизни, со всми раздражающими впечатлніями новизны, пролетли для нея какъ одна недля. Она прожила ихъ, какъ во сн, ловя на лету блескъ и роскошь утонченной цивилизаціи городовъ, которыми прозжала, мннія новыхъ людей, съ которыми сталкивалась….

Все это на досуг поднялось въ голов хаотическою массой воспоминаній; разгоряченный мозгъ боролся съ дремотой, рисуя безсвязныя картины.

То входитъ она съ графомъ въ засданіе польскихъ эмигрантовъ, то раздается барабанная дробь, и красноногій батальйонъ, сверкая штыками, идетъ по улицамъ Рима, а тутъ же на площади народъ тшится полетомъ голубей изъ-подъ кринолина восковой иммакулаты…. Вдругъ она вздрагиваетъ и поднимается въ койк, такъ четко ей кинулось въ глаза свирпое лицо голоднаго ладзарона въ Неапол…. И опять сквозитъ въ дремотной истом: Эльба и Капрера! Два воспоминанія, два человка: одинъ задавилъ свободу, и, зажмуря глаза, пошелъ къ тому крайнему абсолютизму, для котораго лошади дороже людей, другой вызвалъ революцію и сталъ орудіемъ чужой мысли. Награда? Одинъ томился на Эльб, другой хромаетъ на Капрер. Результатъ? Гегелевскій нуль? Полипъ, что теперь беззаботно шевелитъ щупальцами у самаго колеса парохода, которое въ пыль его сотретъ?… Она стала забываться въ боле или мене всмъ знакомой галлюцинаціи: какъ будто свтлый шарикъ выдлился изъ колеблющейся массы, то, зеленоватаго, то лиловаго цвта, и все росъ да росъ, охватывая ее, и она качалась въ какомъ-то вихр изъ стороны въ сторону…. Она проснулась…. Шумъ, возня какая-то…. что-то грохнуло наверху…. Она выскочила изъ койки, не удержалась на ногахъ и упала…. Подсвчникъ прозвенлъ въ темнот…. Стулъ съ шумомъ прохалъ мимо…. Лара скользила по паркету, съ воемъ бросаясь именно туда, гд полъ поднимался. Она съ трудомъ добралась до дивана, привинченнаго къ стн, и ухватилась за него.

— Инна! крикнулъ Бронскій, вбгая опрометью и натыкаясь на нее:- вы не боитесь?

Она молчала.

— Вы не испугались, Инна?

Онъ взялъ ея руку.

— Что это, буря? старалась она придать голосу спокойный тонъ.

— Шквалъ…. Я не хотлъ безпокоить васъ. Этого ждали съ утра.

— Вы напрасно не сказали мн…. Неужели вы меня считаете трусихой?

— Простите…. только проснулся и бросился къ вамъ…. Я буду съ вами.

— Нтъ, нтъ, я не трушу, а такъ…. Ну, да, трушу немножко…. Пойдемте на верхъ, вы тамъ нужны…. А я буду бодрить другихъ…. Видите, у меня и страхъ-то особенный, добавила она, улыбнувшись.

Сильный толчокъ кинулъ ее къ Бронскому; онъ схватилъ ее и прижалъ къ груди. Она тотчасъ освободилась и съ неудовольствіемъ проговорила:- Пойдемте же.

Они взялись за руки и взбжали на падубу. Втеръ свистлъ въ снастяхъ; волны изрдка хлестали черезъ бортъ, и разсыпаясь пной и брызгами, обдавали доски, вяли въ лицо мокрою пылью…. Люди копошились въ полутьм, капитанъ отрывисто покрикивалъ въ рупоръ.

— E pericolo? крикнула ему Инна, уцпившись за канатъ.

— No, no cignora, nullo! спокойно отвтилъ онъ. — Венеція передъ вами, только пристать нельзя, будемъ лавировать до утра.

— Братъ! братъ гд? обратилась она къ французу, перебиравшемуся къ ней по снастямъ.

— Спитъ; онъ немножко перехватилъ, усмхнулся тотъ.

"Спитъ!" подумала она; "нтъ, хватитъ ли силы иначе, а только безсознательно умирать скверно."

Она простояла у каната все время, пока втеръ замтно не стихъ и не далъ вздохнуть матросамъ. Обрывки тучъ плавно неслись по небу. На сренькомъ фон начинавшагося утра узенькою полоской блла Венеція; по вод чуть слышно гудли колокола.

Бронскій вылзъ изъ трюма на палубу, задыхаясь отъ усталости. Куртка распахнулась, мокрыя кудри спускались на лобъ, покрытый крупными каплями пота; глаза смотрли весело, самодовольно…. Онъ былъ очень красивъ.

— Прошло? обратился онъ къ капитану:- я славно поработалъ помпами; въ трюм маленькая течь.

Инна выпустила канатъ и подошла къ нему.

— Христосъ воскресе! По вашему, по-русски! Поцлуемтесь же! сказалъ графъ, весело глянувъ ей въ лицо.

— Во истину, серіозно проговорила она, вытерла ему лобъ платкомъ и поцловала.

Въ полдень, измученная безсонницей, истомленная ночною тревогой, она вышла изъ гондолы на Рива-ди-Шіавони. Леонъ донесъ ее на рукахъ по мраморной лстниц отеля въ отдльную комнату, гд она и проспала до утра.