Марево
Шрифт:
– Да та-ак...
– Может, нездоровится?
– Не-а, чего там... ничего...
– А-а, а я испугалась...
Глаза Аграфены яснеют.
– Давно не видела я тебя с детьми. Сдается так давно, что и не вспомнишь. В степи хоть бы душа какая. А дети как?
– Пасут.
Аграфена перекладывает с руки на руку платок и рассказывает:
– И у меня все ничего. Огурцы, кукуруза хорошие будут. С капустой вот неладно... гусеница проклятая, понимаешь. Ну, да я ее укорочу. Сад груш даст. Только ветер не оббил бы. Слив мало, так только,
Аграфена кончиком платка вытирает в уголках губ и поглядывает на Корнея. Ей хочется, чтоб он поднял глаза и взял ее под-руку. Ведь никого нет, - степь да солнце.
Но она крепится, - не молоденькая, семнадцать лет замужем.
Корней гудит от черных мыслей, ставит у шалаша корзину, не знает, с чего начать, и гнется, высокий, неловкий.
Аграфена заворачивает край юбки, садится и говорит:
– На поле на днях была. Ячмень ничего будто.
Земля там, сам знаешь... Ну, скотина края пощипала.
Глаз нужен.
Слова сливаются со звоном мух Аграфена будто клубок разматывает: скажет об одном, передохнет и опять.
Корнею кажется, она не спроста так ладно говорит. Нет, прячется за слова, сидит в стороне, будто с чужим. Загорелая шея Корнея становится багровой. Он открывает рот, задерживает дыхание и хрипло кидает:
– Ну, ладно! Пусть он сгорит тебе твой огород!
Голос Аграфены сникает, губы вздрагивают и остаются полуоткрытыми. Корней рукой как бы отстраняет обдуманный ночью разговор и бормочет:
– Ты вот что... Я это, я тебе на смех не давался, я...
Он не находит слов, с досадой машет рукою и отрубает:
– Чей Зосима?
– Как чей?!
– удивляется Аграфена.
На лбу ее сбегаются морщинки, и он похож на далекое взволнованное ветром ржаное поле.
– А так, чей?
– А я почем знаю, раз ты не знаешь?
Корней вскакивает на колени и кричит:
– Ты не стрекочи! Я-то знаю, чей он!
– Значит, не твой он, а чей же?
– Да уж я знаю!
– Знаешь? Так пускай тебя гром убьет за эти слова! Я...
Голос Аграфены звенит. Мысли Корнея разбегаются, но подозрение, что Аграфена хитрит, собирает их.
– Ты глаз от меня не вороти!
– кричит он.
– Меня убивать не за что! Или зато, что ты мне Зосиму принесла?
В кого он? В тебя?! В меня?! Кто у нас такой?! Рябчик?!
– Да какой он?
– вскакивает на колени Аграфена.
– Не видала? Как жук, черный...
– Черный?!
Аграфена всплескивает руками и захлебывается:
– Я, значит, виновата, что сын черный! Да что ж мне, как, переродить его, чтоб белым был? А ты где был?
Или я сама зачинаю? Глядите, черный! Не в масть, так и не наш1 Чего ты вызверился? Да мне, раз так, провались ты! Жила я, жила с тобой, с проклятым, а ты вон что!
Шестнадцать годов глядел и глаза не лопнули, на семнадцатом разглядел...
Корней склоняется к Аграфене и шипит:
– Не лайся, а то дам-и душа вон.
– И бей! Бей!
–
– И ударю!..
Корней хватает Аграфену за руку, ловит другую и заламывает их:
– Чей Зосима?
– Твой!
– Врешь! Ну-у, чей?
– Твой! Ломай! Ломай! Думаешь, рук жалко! Ломай!
Глаза Аграфены краснеют, но слез нет:
– Ломай! Души!
Корнею кажется, она не вынесет боли, вот-вот сознается и будет ползать у него в ногах. Он ждет этого и боится, а исступленный голос Аграфены вое стегает и стегает его по лицу:
– Ломай! Режь! Режь!
Он сипит:
– Ты правду, правду! Может, силком кто, а?
– Ни с кем!
– Может, встретил кто, одна ходишь...
– С отроду! Ни с кем!
Корней отпускает руки, отворачивается, но Аграфена ловит его за рубаху и дергает:
– Нет, ты стой! Вот смотри!
Она вскидывает ко лбу руку и тянется к небу:
– Пусть мои кости земля выкинет из могилы, если вру. Землю буду есть, твой Зосима. Не веришь? Сам, может, таскаешься...
Она ничком валится на землю и причитает. Корней идет от нее за шалаш, садится там и виновато глядит себе под ноги.
VI
Пожарищем надвигается вечерняя заря. Ветер вавевает пыль. Серое выветренное перекати-поле прыгает вдалеке через травы, натыкается на репейник, дрожит в не может вырваться из колючек.
– Му-у-у!
– трубят где-то быки.
Корней из-за угла шалаша косит глазом на неподвижную Аграфену и идет к колодцу. Теплая жердь быстро уходит за сруб. Вода раз за разом шумно падает из ведра в корыто и пенится золотом.
Вдали сверкают рога быков. В крепнущем реве барахтаются крики Зосимы и Онуфрия:
– Гей! гей!
– Да куда тебя несет?!
Аграфена тоже идет к колодцу, горстями зачерпывает из корыта воду, смывает следы слез и за шалашом утирается подолом рубахи.
Голоса детей и рев быков уже рядом. Надо напустить на лицо улыбку, а улыбки нет. Аграфена стелет дерюгу и склоняется к принесенной корзине.
Быки грузно спешат на скрип журавля, сворачивают к Аграфене и обнюхивают ее. Из-за них выбегает серый, запыленный Онуфрий:
– Пришла уже?!
– и, бросив кнут, кидается к ней.
Она снимает с него шляпу, глядит в обожженное зноем лицо, гладит плечи и шепчет:
– Пришла, пришла...
– Давно?
– Только что...
Подходит и Зосима. Аграфена целует его в лоб и спрашивает:
– Жив, здоров? Вот и хорошо, у меня дома тоже хорошо все.
Ее голос настораживает Зосиму, и он угрюмо бредет к отцу. А Онуфрий уже стоит перед корзиной на коленях:
– Пирожков принесла?
– Принесла, вот, на...
– Э-э, и кукурузы?
– И кукурузы.
– И огурцов?
– Всего принесла,
– Вот хорошо...
Онуфрий вое пробует и, как маленький, лепечет о том, как его обидел отец, что было ночью. Аграфена вздыхает.
Из связанного комка капустных листьев сочится красный сок и красит ее пальцы.