Максим
Шрифт:
– Её воспитывал мой отец - просто, без рисовки ответила девушка.
– И я с детства люблю авиацию.
– У нее двенадцать прыжков, - с ноткой какой-то гордости сообщил Белый- старший.
– Ну, это сейчас не редкость, - тут же взревновал подросток. Сейчас за деньги…
– Прыгнешь, тогда поговорим.
– Завтра же!
– Ну, ну, не дури, - примирительно приобнял его отец.
– Я же в другом смысле. Просто поймешь, что за деньги смелости-то не купишь. И любви к небу - тоже. Да и…
– Ладно, извините, - прочувствовал отцовскую правоту Максим.
– Но чего же вы тогда там…?
– В интернате? Ну как вам… тебе… сказать. Кому что. Кому парить, кому…вот, деток беспризорных воспитывать. Знаете… знаешь,
– А вот на испытаниях этой - Светлана указала на стремительную птицу - мой отец погиб.
Это был удар ниже пояса. Ни злиться на отцовую пассию, ни язвить в отношении ее он теперь не мог, поэтому мысленно пожал плечами и, решив разобраться во всем потом, окунулся в застывшее отражение мира авиации.
Самолеты - это не просто перкаль-фанера-железо- титан. Каждый из них - произведение искусства. Наиболее удачные - красивы своей гармонией, своей стремительностью или мощью, в зависимости от цели своего появления на свет. И за каждым из них - история талантливых или гениальных творцов, мужественных испытателей, преданных своему призванию и долгу рядовых летчиков. Сколько страстей, сколько драм, сколько радости свершений или боли неудач хранит в себе каждый из отдыхающих здесь теперь экспонатов! Максим не мог удержаться и несмотря на все запреты, тихонько касался многих из этих ветеранов. И ему казалось, что он прикасается к самой Истории, что самолеты передают ему частичку сохраненного тепла вложенного в них многими-многими прекрасными людьми.
Юноша так увлекся, что вздрогнул, когда сотовик заулюлюкал модный мотивчик.
– Это я. Привет. Просмотрела твои диски. Послушай "просто Макс", ты хоть сам понимаешь, какую бомбу ты мне передал?
– Не-а. Но Ржавый перед смертью намекал… - Максим запнулся, поняв, что сболтнул лишнее.
– Вот как?
– тут же подхватилась журналистка.
– Да ты просто кладезь информации. Расскажешь? Ну да ладно… Скажи, а тебе эта компра не повредит?
– Я не из их команды, - сухо ответил подросток.
– Ну-ну, не обижайся. Смотри сегодня новости по первому. Я твой должник. Проси, требуй, что хочешь.
– Так уж и всё… Ну да ладно. Есть один человек. Бывший мент. Его поперли за расследование блатного дела. Сейчас он скрывается. Если бы вы его вытащили и смогли надежно укрыть… Деньгами он обеспечен. И у него тоже есть некоторая компра.
– Давай телефон. Как его величать? Кстати, на кого сослаться?
– Я ему позвоню и предупрежу. Звать его…, - запнулся Максим, вспоминая имя- отчество Холеры.
– Григорий Григорьевич Холеровский.
– Ладно, загадочный юноша. Думаю, сделаем.
– Какие-то странные у тебя разговоры, - прокомментировал отец услышанное.
– Это у тебя странные разговоры - вспылил подросток.
– Все это очень странно. И вы странная - кинул он Светлане. Нашлась "сладкая парочка". А ты… про маму уже забыл? У вас дочка такая быть могла, как эта!
– Воспоминание о матери очень больно укололо сердце мальчишки, и он рванулся из музея. "Сладкая парочка" его не остановила, да и не пыталась.
Максим вновь остановился в каком-то небольшом уютном парке. В каменных берегах как-то спокойно, тихо текла почему-то зеленая вода, в ней рассекали дикие утки, на земле и в деревьях мелькали рыжие пройдохи - белки. Тихое шуршание листвы, свежий воздух, неспешность обстановки, читающие пенсионеры, всё это умиротворяло и юноша стал успокаиваться. Потом вновь вспомнил мать. Что помнилось? Нежные мягкие руки. Конечно, тепло. Тепло любви и нежности. Тепло заботы. Радость. Он вдруг отчетливо вспомнил, как впервые пошел. Вот сидел, ползал, а потом взял и пошел. И как ходил от отца к матери,
а она, радостно улыбаясь, протягивала к нему руки. А потом вспомнилось, как горячо целовала она его тогда… в последний раз, страшно иссохшая, не похожая на себя, через силу улыбаясь и сдерживая слезы. А он… это сколько ему было? Пять? Четыре… Пятый. А он от жалости ревел, своих слез не скрывая. И несчастная, скорбная улыбка уже мертвой, когда его подвели прощаться уже там, на кладбище. Он ведь уже тогда… Да, точно, уже тогда мог чувствовать. И как в случае со Светкой, он уже тогда, малым чувствовал тоску уходящей души матери. Мама, мама. Отец тогда счернел от горя. И столько лет… столько лет… И вот теперь. Седина в бороду! И эта сучка! Лезет! Нашла себе завидного женишка!– вновь стал ожесточаться Макс.
– Да, - рявкнул он в мобильник на вновь некстати ворвавшийся звонок.
– Я уже собралась и уезжаю. Прощай, - раздался Ларискин голос.
– Скатертью дорога!
– под настроение отрезал Максим. Девушка прервала связь.
– Все вы такие!
– неопределенно констатировал юноша и набрал номер Холеры. После короткого разговора - предупреждения о звонке журналистки, Максим некоторое время развлекался тем, что натравливал белок на мирно пасшихся здесь же серых ворон. Было уморительно смотреть, как рыжие зверюшки, выставляя пушистыми мачтами хвосты, идут на абордаж. Более здоровые, всегда степенные вороны, не въезжая в причины агрессивности соседей, возмущенно каркая, спасались вприпрыжку, не улетая, однако, с излюбленных мест.
Искусственно спровоцированный и никому не нужный конфликт прервал завибрировавший сотовик.
– Да, - односложно ответил Максим, отпуская рыжее воинство восвояси.
– Это я, "просто Макс", необходимо встретится.
– Что-то случилось?
– по какому-то омертвевшему голосу догадался юноша.
– Эфира сегодня не будет. Об остальном - потом. Там - же, где и вчера вечером.
– Но мне надо готовиться… В общем, вечером я занят.
– О, малыш! Обещаю, что это не займет много времени. И будем только вдвоем. Приходи.
Глава 42
Вечером они сидели в знакомой Максиму кабинке-беседке Ираклиевого заведения. Но на этот раз, словно сговорившись, и Макс, и Елена Петровна были одеты буднично - оба в вечно демократических джинсовых костюмах.
– Как Вы думаете, Максим, здесь есть прослушка?
– Ну что Вы, Ираклий Самедович человек чести и никогда не позволит себе ничего столь низкого - выспренно повещал Макс, одновременно применяя уже имеющийся опыт. Он довольно быстро переключился и увидел новым зрением сразу три пульсирующие жилки, ведущие от беседки к целому электрическому узлу. Видимо, там, словно в центре паутины, сплетались сигналы от всех микрофонов всех беседок.
– Вы так верите этому кавказцу?
– присматриваясь к странному поведению юноши, поинтересовалась журналистка.
– Конечно и безусловно, подтвердил собеседник, приложив в тоже время палец к губам. Он сосредоточился на центре выявленного узла, нашел наиболее близкие соединения и не секундочку перекинул между ними мостик через изоляцию.
– Ну вот, теперь можете говорить свободно - сообщил он соседке, любуясь пульсирующим и разбрызгивающим электрические фонтанчики шаром, распухающим в центре прослушки.
– Почему теперь?
– У них там замыкание.
– У Ржавого тоже вначале замкнула… только не прослушка, а наружка, да?
– Не знаю… Рассказывайте.
– Давай сначала выпьем.
– У меня завтра дела. Надо ясную голову. Да и не люблю я… - отнекивался Максим.
– Завтра? Дела?
– "Синичка" залпом выпила здоровенный бокал виски и надкусила дежурный бутерброд с икрой.
– Я тебе открою одну тайну… Если выпьешь, - продолжила она, вновь наливая себе и подвигая рюмку юноше. По тому, как быстро она пьянела, макс начинал понимать - или она не умеет пить, или все- таки…