Листопад
Шрифт:
– Я ведь только и пришла за тем, чтобы договориться насчет экскурсии. На той недельке, глядишь, пожалую со всей своей оравой, - она сделала вид, что хочет накинуть на голову свою клетчатую шаль. Но так и не накинула.
– Куда так торопитесь, Евдокия Петровна? Посидите. Время еще детское.
Стрельникова засмеялась:
– Я вижу - самовара не ставят, - и добавила: - Да и темно уже. Боязно будет идти. Ночи-то теперь какие - темень.
– В такую ночь любовь бродит, - пошутил Буравлев.
– Счастливые те, к кому она пришла...
– Стрельникова сказала это с грустью.
– Не смотрите так безнадежно на жизнь, Евдокия Петровна. Какая
– А мне пора.
– Не дослушав, она поднялась со стула и пошла к двери.
– Тогда я вас провожу, - Буравлев накинул полушубок.
На улице морозило. Было безветренно и тихо. Ночной сумрак заполнял просветы между стволами. Деревья поэтому казались огромными и призрачными.
– Евдокия Петровна, - спросил Буравлев, - я, кажется, чем-то расстроил вас? Вы простите меня...
– Вы тут, Сергей Иванович, ни при чем.
Шли молча.
– Я вот о чем думаю, Сергей Иванович, - неожиданно нарушила молчание Стрельникова.
– Правду говорят, что счастье дается в жизни один раз... А впрочем, не знаю... Посудите сами... Мне нет еще и сорока... Так хочется жить!.. В семнадцать встретилась с одним военным. Был красив, умен. А если судить по орденам, то и храбр. Полюбила его. Встречались мы с ним недолго. Вскоре я почувствовала, что буду матерью. Он успокаивал и туманил голову всякими обещаниями. И я, по дурости девичьей, верила. Он уехал. По каким дорогам носила его судьба - не знаю. Вернулся, когда сыну было уже около года. Я тогда училась на первом курсе педагогического. Трудно было с ребенком. Если бы не добрые люди - досталось бы мне. А он приехал снова, наобещал и опять скрылся. Теперь уже, вижу, навсегда. А после него родился другой сын. Пришлось перейти на заочное и поехать на работу в село. Так и попала в сосновскую школу... Выросли дети, разлетелись по сторонам. Опустел дом. Встаю одна и ложусь одна...
Она сделала движение рукой, будто бы хотела смахнуть с глаз навернувшуюся слезу. Но вместо этого приподняла лишь повыше меховой воротник пальто. У опушки леса они остановились. Стрельникова в упор посмотрела на Буравлева.
– Может, ни к чему я это со своими откровениями? Может, вы осуждаете меня? Такой, мол, тебе и удел...
Буравлев с минуту помолчал.
– Я вас не осуждаю. Это была, видимо, настоящая любовь. Не огорчайтесь, Евдокия Петровна. Вы все же вкусили радость жизни, вырастили детей. А есть люди, которые не испытывали этого... и никогда не испытают...
Они шли медленно, плечом к плечу. Впереди загорбились крыши сараев, звездочками вспыхнули огни в окнах изб. Повеяло горьковатым запахом дыма.
– Вот я и дома, - неожиданно объявила Стрельникова, остановясь у небольшой, в три окна, избушки. И, протянув Буравлеву руку, по-девичьи легко взбежала по ступенькам на крыльцо.
– Может быть, зайдете? Не обижайте.
– В следующий раз. Честное слово, в следующий раз...
– Я вас поймала на слове. Учтите...
Заскрипела дверь в сенях - и снова тишина. Прислушиваясь к этой тишине, Буравлев смотрел на небо. Взгляд уловил маленькую движущуюся точку. Она то затухала, то вспыхивала ярким желтым огоньком.
– Спутник, - прошептал Буравлев.
– Давно ли это было сказкой? А теперь, пожалуйста, любуйся. А разве только это казалось невероятным?..
Трепетный огонек пронесся с востока на запад и канул в беспредельную пучину вселенной.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
1
Под лай пестрой ушастой дворняги к дому Буравлева
подкатили сани. Из них по-медвежьи вывалился человек: коренастый, в опушенном инеем овчинном тулупе. Один рукав у него болтался - он был пустой. Приезжий бросил охапку сена лошади, взял из розвальней ружье и тяжеловато стал подниматься по ступенькам крыльца.Увидев Дымарева, Буравлев развел руками:
– Вот это гость! Не ожидал!.. Какими судьбами?
– Решил проведать. Не виделись, кажись, лет тридцать, а то и более... Прошлый раз было не до разговоров.
Дымарев повесил на гвоздь у дверей одежду, шагнул в столовую. Заметив на кухне Наташу, он с особым значением посмотрел на Буравлева и, как бы между прочим, спросил:
– А ты, оказывается, не одинок?
– Как же, с дочкой вот...
– сбивчиво пояснил тот.
– Один выходил. Мать померла, когда ей еще и двух лет не было.
– И, чтобы подавить в себе волнение, крикнул: - А ну-ка, Сорока-Белобока, встречай гостя дорогого!.. Ставь самовар. С дороги, может быть, что и покрепче...
К гостю Наташа вышла в плиссированной черной юбке и белой нейлоновой кофточке, что, несомненно, красило ее.
– Хороша!.. Писаная красавица, - разглядывал ее Дымарев.
– Глаза-то твои, Серега. Такие ж синие. А вот лицом, знать, в мамашу пошла.
Наташа, застеснявшись, поспешно вышла на кухню, загремела там посудой.
– Ружьишко прихватил. Небось белками балуешься?
– улыбнулся Буравлев.
– Есть охотничья привычка. Куда еду - всегда беру. В повозке оно не тяжесть. А как ни говори, где заяц, а где и белочка...
– Пока хозяйка готовит, пойдем посидим у меня, - предложил Буравлев.
– Там и потолкуем.
Они прошли в кабинет. Буравлев пододвинул гостю кресло. Дымарев стал внимательно разглядывать расставленные по шкафам чучела птиц. Старый токовик распушил крылья и готов был в любую минуту кинуться в драку. Наклонив вниз голову, высматривал добычу голубой поползень. Неподалеку, вцепившись в шишку, застыл красногрудый клест-еловик... На шкафу у самого потолка притаился глазастый филин.
– Твоя работа?
– Дымарев кивнул на "разбушевавшегося" косача.
– Баловался когда-то, - с оттенком грусти отозвался Буравлев.
– Много покрушил их за свою жизнь. Теперь жалеть стал. Видать, Андрюха, старею. Да и что говорить. Полсотни отстукало, а теперь и до конца недалеко.
Дымарев шершавой ладонью потер широкий, квадратный лоб.
– Проскочило наше времечко, Серега, - в тон ответил он.
– И не на вороных, а на космическом корабле. Не заметили, как и молодость прошла. А была ли она у нас? То война, будь она трижды проклята. Потом другие заботы навалились. Одно радует: все же не зря живем на земле. Воевали честно, как полагается русскому солдату. Работали - не ленились. Да и сами кое-чего достигли. Помнишь, о чем мы тогда мечтали? Ты спал и видел себя лесничим. А я всю свою жизнь по крестьянским делам болел... Анекдот...
– Верно, добились, - согласился Буравлев.
– А чего стоило?! Только человек может вынести это на своих плечах.
– Просто так, Серега, ничего не дается. Во всяком деле попотеть надо. Чирий и тот даром не вскакивает, а сначала простыть треба... Анекдот...
Буравлев задумался. Притих и Дымарев. В кабинете стало тоскливо.
Вошла Наташа:
– Проходите в столовую. Все готово.
Дымарев дернул рысьими бровями, поднялся.
– От приглашения никогда не отказываюсь, - пошутил он.
– Живу по дедовскому правилу: дают - беру, а не дают - тоже не обижаюсь...