Ламентации
Шрифт:
У Джулии были свои причины жаловаться на Англию: запах ростбифа, ужасный рев водопроводных труб, вечный насморк у близнецов, мало солнца, много дождей, да еще эти собачонки королевы, противные корги.
— Даже Аякс Бака Куинна, и тот лучше этих колченогих уродцев! — возмущалась она.
Отягощенный бременем — молодым отцом, который не сражался во Вторую мировую, — Уилл, чтобы не отстать от товарищей, сделался знатоком Битвы за Англию. Он выучил назубок все самолеты немецкой авиации и все основные воздушные бои. Стал мастерить пластмассовые модели самолетов, которые развешивал по
— Говорят, он жив, сбежал в Аргентину, — сказал Дигли.
— Нет, все-таки умер, — возразил Уилл. — Принял яд.
— У моего папы размер брюк, как у Гитлера, — вставил Айерс. — Если Гитлер и вправду жив, то я, когда вырасту, разыщу его, стащу у него штаны для папы, а самого разнесу в клочки.
— Когда ты вырастешь, он умрет от старости, — сказал Дигли.
— Значит, перебью всю его семью и кошек-собак, — не унимался Айерс.
— Кошек не трожь, — предупредил Дигли. — Они безобидные.
Дигли и Айерс повели Уилла через пшеничные поля на окраину городка, и там они лазили по крошащимся бетонным плитам, где стояли когда-то зенитки и стреляли по немецким самолетам. Со дня победы минуло почти двадцать лет, но следы войны оставались повсюду.
Однажды утром Джулия позвала Уилла к телевизору.
— Смотри и запоминай, — шепнула она. — Это история.
На экране размером с чайное блюдце виднелось размытое изображение: конный экипаж совершает скорбный путь по Лондону. На Би-би-си показывали похороны Уинстона Черчилля. Уилл был уже достаточно взрослым, чтобы бояться смерти, и темный экипаж, запряженный вороными лошадьми, стал являться ему в страшных снах. Полночный Китаец держал поводья, и, когда он щелкал бичом, глаза у лошадей сверкали, а из ноздрей вырывался пар.
Война поставила перед Уиллом сложные нравственные вопросы.
— Папа, зачем Гитлер дрался с Англией?
— Хотел прибрать к рукам побольше стран.
— Что тут плохого?
— Это жадность, — сказала Джулия.
— А то, что Англия прибрала к рукам Ирландию, Шотландию и Уэльс, — не жадность?
— Жадность! — согласилась Джулия. — Это очень плохо!
— Почему же ты сказала, что нам понравится в Англии? — спросил Уилл.
Говард нахмурился:
— Ну а при чем тут Гитлер и его жажда власти?
— Но ведь Англия правит Индией, Канадой, Австралией, африканскими странами?
— Взгляни, который час. — Говард зевнул. — Марш спать.
Потом Джулия сетовала:
— Откуда этот нездоровый интерес к Гитлеру? Неужели нельзя интересоваться чем-то хорошим?
— Сама видишь, следы войны повсюду. Школу Уилла бомбили. Ты заметила, что его класс — на самом деле бывший армейский барак?
Продавщица в кондитерской потчевала Уилла рассказами о затемнении, когда в городах выключали свет, чтобы немецкие бомбардировщики не видели их с воздуха.
— Ну когда же наконец перестанут вспоминать о войне? — спросила Джулия однажды утром, услышав, как близнецы изображают в саду
пулеметные очереди.— Разве что если начнется Что-нибудь посерьезней, — вздохнул Говард. Он барабанил пальцами в такт песне по радио — «Битлз», «All My Loving».
Уилл пригласил Дигли в гости. Джулия приготовила жареную курицу. Дигли сказал Уиллу: от твоей мамы вкусно пахнет, она похожа на артистку Натали Вуд.
— Что ж, — заметила потом Джулия, — в общем, неплохой парнишка.
В следующий раз в гостях у Дигли Уилл познакомился с его сестрой. Элейн Дигли была в очках-«лисичках» и подавала на ужин подогретую фасоль на кусочках поджаренного хлеба. У нее была высокая прическа, ногти длиною в дюйм, и Уилл не мог оторвать от нее глаз.
— Славные у вас кошки, — сказал он.
Элейн улыбнулась:
— Ты милашка.
Но тут у нее склеились накладные ресницы, и она убежала в ванную приводить себя в порядок.
— У нее все фальшивое, — шепнул Дигли. — Даже сиськи. Ватой набиты. Все фальшивое, кроме задницы. Уж она-то настоящая. Однажды она села на Геббельса и сломала ему лапку.
После ужина они вышли на улицу ждать, когда за Уиллом заедет Джулия. Дигли стал искать на асфальте окурки, зажег один и предложил Уиллу.
Во рту стало скверно, но до чего приятно делать то, что нельзя!
— Я умею вызывать духов, — сказал Дигли, разглядывая облачко дыма. — Добрых и злых. Духи живут повсюду.
— Кого ты вызывал? — поинтересовался Уилл.
— Папу, конечно, — ответил Дигли. — Все время вызываю. Он говорил, что встречался с Черчиллем и Гитлером. И пил чай с Чингисханом и его гаремом — голые страшилища, и у всех жирные задницы, как у моей сестры.
Уилл подумал: а вдруг Полночный Китаец — тоже дух? И в ночных кошмарах пытается навредить их семье? Он вспомнил, как Полночный Китаец поманил его со дна бассейна на теплоходе, и вздрогнул.
Уилл издалека заметил старенький серый «моррис», который вела Джулия.
— Брось, — велел он Дигли. — Мама едет.
Дигли отшвырнул окурок и подмигнул:
— Славный ты парень, Ламент.
Уилл улыбнулся. Он на миг забыл об одиночестве. Он больше не чужак, его место рядом с другом, с Дигли.
Новая любовь
Салли Берд сидела за первой партой, прямо под носом у мистера Бро, которому так полюбился класс Уилла, что он взялся вести у них историю и на следующий год. Рот ее в улыбке дерзко кривился, а глаза глядели с вызовом из-под густой челки. Одной лишь Салли удавалось превратить нудный урок истории в настоящий бунт. И, как ни странно, мистер Бро ничего не замечал. Он шагал взад-вперед по рядам и бубнил, а минутная стрелка на огромных стенных часах, казалось, умирала медленной смертью.
— А соратников Оливера Кромвеля называли…
— Круглоголовые, — говорила Салли долей секунды раньше мистера Бро. Она любила историю.
— Правильно, круглоголовые, а сам он был…
— Пуританин, — вновь опережала его Салли.
Мистер Бро хлопал глазами.
— Я это уже рассказывал?
— Да, сэр.
Салли улыбалась, избавив класс от целого часа нудных фактов и дат. Ей все прощалось. То ли мистер Бро благоволил к девочкам, то ли был расположен к одной Салли, но она как могла извлекала пользу из его пристрастий — коих было великое множество.